Освещены важные страницы жизни и плодотворной научной деятельности Михаила Юрьевича Матвеева, известного библиотековеда, яркого представителя петербургской библиотечной школы, безвременно ушедшего из жизни (1971-2025). Охарактеризован его трудовой путь в Российской национальной библиотеке - единственном месте работы после окончания Ленинградского государственного института культуры. Анализируется значительный вклад ученого в развитие отечественного библиотековедения, влияние его работ на другие исследования в данной сфере знания. Рассмотрены и оценены значительные достижения М. Ю. Матвеева как основоположника нового направления - библиотечной имиджелогии, авторитетного исследователя истории отечественных библиотек и библиотечного дела, истории и теории чтения, читателеведения. Приведены основные наукометрические показатели его публикационной продуктивности, подтверждающие высокий рейтинг в научном сообществе (индекс Хирша - 18, число ссылок на работы - 853). Характеризуется участие М. Ю. Матвеева как одного из первых исследователей в теоретическом осмыслении проблемы освоения и использования в библиотеках искусственного интеллекта как перспективной, но дискуссионной технологии будущего. Дана характеристика подготовленной им к изданию рукописи «Искусственный интеллект и библиотеки: возможности и ограничения» (Санкт-Петербург, 2025), имеющей большую научную и практическую ценность для профессиональной сферы.
Становление отечественного библиографоведения как самостоятельной научной дисциплины рассматривалось учеными по временным периодам и в целом, при этом вклад сотрудников Императорской Публичной библиотеки, особенно в первой половине ХІХ в., не становился предметом специального исследования. Однако именно этот период ознаменовался выходом в свет первого библиографического свода отечественных изданий, постановкой вопроса о текущей библиографической регистрации всех вновь выходящих книг на основе обязательного экземпляра Императорской Публичной библиотеки, первыми попытками составления свода русских периодических изданий и другими значимыми библиографическими проектами. В статье рассмотрен вклад сотрудников первой национальной библиотеки, ставших основоположниками этой области наук в России в первой половине ХІХ в., особое внимание уделено содействию самой Библиотеки в реализацию первых крупных библиографических проектов, которые легли в основу формирования научного библиографического знания в России.
На сегодняшний день уже есть первые итоги использования искусственного интеллекта (ИИ) в различных сферах жизни человека, в области образовании это пока предмет дискуссии. Если студенты активно пользуются его достижениями, то со стороны преподавателей есть ряд вопросов к достоинствам и недостатком данной технологии, в то же время уже существует ряд подходов к внедрению искусственного интеллекта в высшую школу (полное отрицание, частичное применение, полная интеграция). Ряд из подходов требует работы команды специалистов по информационным технологиям, педагогике, менеджменту, предметных специалистов. Частичное применение искусственного интеллекта при оценке знаний, умений и навыков у студентов-искусствоведов на базе имеющихся нормативных, правовых документов, образовательных стандартов может способствовать не только развитию профессиональных компетенций, критического мышления, формированию навыков работы с информацией, но и пониманию этических и правовых аспектов профессии. Можно говорить о нескольких направлениях использования ИИ в рамках обучения искусствоведов: первое - это формирование заданий на основе рабочих программ и учебно-методических комплексов, связанных с проверкой фактологической, исторической информации, использование изображений для формирования навыка отличать подлинные произведения искусства от подделок и дипфейков. Второе направление связано с формированием умения составлять задания для искусственного интеллекта и оценивать точность и валидность результатов, созданных ИИ через работу над кейсами и проектами. Третье направление - это реализация через творческие задания воспитательных, этических задач обучения, связанных с понятиями авторского права, профессиональной этики, информационной безопасности.
В центре внимания скульптора Бориса Орлова находится образ героя-воина, имеющий многовековую историю в европейском и русском изобразительном искусстве. В ХХ в. - времени двух мировых войн и непрекращающихся локальных войн и военных конфликтов - образы воина и воинского подвига обретают новые черты: монументальность, организующую пространство памяти кровопролитных боев, и трагическую жертвенность. Эти черты характерны для исторического жанра как искусства СССР, так и стран Европы. В скульптурах Бориса Орлова мотивы монументальности и жертвенности воплощаются разными изобразительными и выразительными средствами. Произведения Орлова выделяются на фоне скульптуры и живописи второй половины ХХ в. специфичностью языка искусства. В начале 1970-х гг. он опирается на академические традиции европейской и русской скульптуры. Работы конца 1970-1980-х гг. отличает соединение скульптурных и архитектурных форм, что позволяет автору найти художественную форму отражения важнейших социальных явлений времени - историзации современных событий и милитаризации общества.
Традиция книжного издания серий карикатурных портретов (шаржей), представляющих известных политиков и деятелей культуры, хорошо известна по опыту искусства советских десятилетий. Вместе с тем с исторических и искусствоведческих позиций не исследованы художественные и идейные задачи таких изданий в эволюции, их типологическое разнообразие и стилистические особенности, восходящие к предреволюционному источнику - стилю модерн. Краткий по времени художественный период начала XX в. заложил фундамент развития книги шаржей позже, в СССР (освоение эффектного графического языка модерна и метода европейских карикатуристов, издание первых альбомов). Особого внимания заслуживают отношения дореволюционных альбомов шаржей с тем, что происходило в журнальной графике и в области станкового портрета. Советский период развития искусства с важным для него компонентом сатирической интерпретации действительности способствовал расцвету книжных изданий шаржей вплоть до 1980-х гг., после которых эта художественная традиция прекратила свое существование в изначальном виде. Советские альбомы и книги шаржей имели две четко разграниченные задачи: сатира на внешних врагов Советов и так называемый дружеский шарж. Последний стал выражением востребованности положительного образа советского человека и актом любовного интереса художников к деятелям разных отраслей культуры.
Настоящая работа посвящена выявлению особенностей художественной фиксации разрушений и последующего восстановления пригородных дворцов Ленинграда на примере творческого метода художника-реставратора Анатолия Владимировича Трескина в 1940-1950-х гг. Основное содержание статьи охватывает два взаимосвязанных аспекта: анализ специфики индивидуального подхода А. В. Трескина к воссозданию интерьеров Павловского дворца и изучение его графического и живописного наследия, хранящегося в собрании ГМЗ «Павловск». Научная новизна работы заключается во введении в оборот ранее не изучавшейся серии акварельных эскизов художника, а также в выявлении характерных особенностей его метода, сочетающего документальную точность с элементами театральной сценографии. В результате исследования реконструирован творческий метод А. В. Трескина, основанный на синтезе архивной достоверности и художественной выразительности.
В исследовании анализируется процесс трансляции культурных архетипов, кодов и символов Франции в цифровом пространстве высокой моды. На материале рекламной кампании Dior «Tribute to a Legend» (2016) исследуется синтез графического наследия Рене Грюо и кинематографического образа Алена Делона в анимационном формате. Методология включает семиотический анализ визуального контента, позволяющий выявить механизмы конструирования культурного эталона французской мужской элегантности. В результате систематизированы ключевые архетипы, коды и символы, составляющие основу визуальной риторики бренда, и раскрыт парадокс современной fashion-коммуникации, где технологическая сложность сочетается с семантической редукцией, компенсируемой апелляцией к культурному наследию.
Сегодня наука вышла за пределы изучения языка ради языка как закрытой системы. Его роль рассматривается в синтезе и сложных взаимосвязях с человеком и его сознанием, а также с окружающей действительностью и культурой. Ученые пытаются осмыслить и описать эти взаимосвязи, найти в них закономерности. Языкознания как науки оказывается недостаточно. Необходимость осмысления языка и культуры в синтезе предопределила возникновение науки лингвокультурологии. В статье делается попытка разобраться в особенностях основной единицы описания лингвокультурологии - лингвокультуремы, а именно рассмотреть ее в синтезе лингвистического и экстралингвистического компонентов. Особо подчеркивается, что заложенные в лингвокультуреме глубинные экстралингвистические смыслы, являющиеся отражением культуры изучаемого народа, связаны с категориями уровня национального менталитета и мировоззрения. В качестве примеров в статье приводится ряд лингвокультурем из французской сферы гостеприимства. Они обладают национально-культурным содержанием и во многом раскрывают национальную специфику французской традиции путешествовать, отдыхать и принимать гостей, которая может быть скрыта от тех, кто не является носителем французского языка.
Обращаясь к поздним теоретическим работам Сергея Эйзенштейна, автор настоящей статьи акцентирует внимание на полифонизме высказывания и осознанности автопортретирования Мастера. В большинстве статей, набросков, очерков, этюдов «Пафоса» и «Неравнодушной природы», Сергей Михайлович пишет в том числе о себе и про себя. Зачастую это происходит не столь очевидно, но личность автора и его субъективное воздействие на предмет исследования невозможно не разглядеть. Вместе с тем Эйзенштейн оставляет для потомков явный культурный отпечаток/след мыслителя, ученого, эссеиста, на целые десятилетия опередившего свое время. Мы вычитываем на полях философии и культуры в XXI в. С. М. Эйзенштейна трагического, парадоксального, полифоничного вместе с тем емкого, ясного и чрезвычайно современного.
Театр предмета в России последних полутора десятилетий становится все более распространенным, возникают спектакли, лаборатории, в которых предмету отводится главная роль. Такие работы появляются в частных театральных компаниях, в коллаборациях с музеями, в программах фестивалей театров кукол. Несмотря на интерес теоретиков и практиков к театру предмета, а также наличие зарубежных исследований по теме, материалов, осмысляющих этот феномен с искусствоведческой точки зрения, в отечественном научном поле пока не так много. Анализируя концепты, при помощи которых театр предмета обозначается в языке теоретиков и практиков, необходимо отметить следующее: театр предмета находится в области визуального, фигуративного театра. Предмет, извлеченный из реальности, и несущий на себе «багаж» бытового контекста, обрастает значениями; основные средства художественной выразительности в театре предмета - метафора и метонимия. Театр предмета перформативен, артист в нем зачастую становится перформером. Истоки театра предмета находят в практиках ready-made, также исследователи отмечают специфические особенности театра предмета, которые роднят его с кинематографом и документальным театром.
Болгарская волынка представлена как выразительный народный инструмент, обладающий уникальной этнофонетической спецификой. Анализируются тембровые особенности музыкального инструмента, его устойчивое звучание, способ звукоизвлечения, конструкция, роль в ритуальной и праздничной практике, а также функция в формировании локальной музыкальной идентичности. Волынка функционирует как акустический символ этнической идентичности, сопровождая обряды, календарные праздники и фольклорные постановки. Особое внимание уделено волынке джура и родопской каба гайде как эталону этнофонного звучания, способному вызывать глубокий эмоциональный отклик и сохранять связь между поколениями. Волынка рассматривается не только как музыкальный инструмент традиционной культуры, но и как носитель сакрального и этнокультурного смысла.
Воображение как познавательная и творческая способность человека имеет длительную историю философского осмысления, однако только во второй половине XX - начале XXI в. оно получило широкое распространение в рамках географических, социологических, городских и иных исследований. Такой популярности воображения во многих дисциплинарных направлениях предшествовала его концептуализация в рамках феноменологической традиции (Э. Гуссерль, Ж.-П. Сартр, Г. Башляр). Феноменология подчеркивает значение воображения в контексте усмотрения сущности явлений и свободного производства смыслов, не ограниченного рамками действительности. В этом контексте воображение интерпретируется не просто как умение формировать визуальный образ объекта, но как познавательная и креативная способность, направленная на осмысление реальных явлений во всей их полноте, выходящей за пределы чувственной данности. Воображаемое как результат этой деятельности является ментальным пространством представлений, которое существует независимо от субъекта и является культурной данностью. В практике использования понятий «воображение» и «воображаемое» в отношении города можно выделить четыре различных области, в которых эти понятия имеют совершенно разные значения: область ментального/художественного/ошибочного/фантастического воображения. В городских исследованиях речь идет преимущественно о воображении в первом значении - как способности к формированию мысленного образа города, городское воображаемое при этом понимается как комплекс ментальных представлений, возникающих в конкретном историческом времени и культурном пространстве. Интерпретация городского воображаемого как феномена культуры позволяет трактовать формирование ментального образа города как акт его культурного осмысления, в том числе, как способ выявления тех культурных смыслов, которые определяют уникальность городской среды. В этом отношении городское воображаемое, т. е. ментальная область представлений о городе, может рассматриваться как автономное полифоничное пространство, в котором пересекаются различные индивидуальные оптики понимания городской среды и формируется определенный «канонический» образ города, отражающий связанные с ним культурные значения.