Сложный процесс зарождения диалектологии как науки в XIX в. наглядно отражается в используемой в этот период терминологии для названия разных диалектных фонетических явлений. В статье прослежен путь от первых примеров специальных наименований этих явлений — еще за рамками профессиональной лингвистической литературы до крупных централизованных проектов по описанию русских говоров. За это время произошли наиболее активные процессы, связанные с формированием терминов, конкуренцией синонимов, их стилистическим распределением и отсеиванием излишних средств. Лексика для наименования фонетических особенностей говора оказалась на пике всех этих процессов, т. к. легла в основу диалектного членения, варианты которого во второй половине XIX в. предлагали фольклористы, историки, этнографы, публицисты и собственно лингвисты. В статье показано, что интересующие нас обозначения были почерпнуты диалектологией непосредственно из народной речи и вплоть до начала XX в. сохраняли связь с изначальной средой использования. Они часто содержали оценку диалектной речи как малограмотной и испорченной, а также включали в свой состав лексику из сферы обозначения дефектов речи
В статье анализируются названия инжира Ficus carica L. в русском языке в диахроническом аспекте. Как и многие другие привозные растения, в XI–XVIII вв. инжир — как дерево, так и его плоды — имел множество названий различного происхождения. Самые ранние упоминания этого растения под названиями смокы и смоковьница восходят к одной из ранних датированных восточнославянских книг Остромирово Евангелие (1056–1057). Эти и родственные слова широко использовались в письменных текстах вплоть до XVII в., когда в русский язык проникли многие другие: вавцына, винное дерево, винная ягода, еикъ, олинфа, сика, фига, фиговое дерево. Распространенное в настоящее время слово инжир появилось только в конце XVIII в. и позднее заместило почти все синонимы, кроме смоквы и фиги, редко употребляемых и обычно контекстуально обусловленных. Мы полагаем, что выбор названия растения отчасти был обусловлен традицией, сложившейся в конкретных жанрах, и тематикой произведения. Анализ проиллюстрирован материалами из лексикографических источников, а также из базы данных PhytoLex, являющейся результатом двух проектов: «Русские фитонимы в диахроническом аспекте (XI–XVII вв.)» (Институт лингвистических исследований РАН) и «Растения и люди в Российской Империи XVIII века: сословная дистрибуция знаний и практик» (Европейский университет в СанктПетербурге).
Статья направлена на объяснение причин, по которым в современной русской обыденной речи в составе косвенно выраженных вопросов и просьб довольно часто стало употребляться вводное слово пожалуйста, например: Вы не могли бы включить свет, п о ж а л у й с т а? С точки зрения русской языковой нормы такое построение является неправильным из-за его избыточности: семантика просьбы здесь получает выражение, с одной стороны, имплицитно, при помощи косвенного речевого акта, а с другой стороны, эксплицитно, посредством вводного слова пожалуйста. Как показано в статье, современную тенденцию к ненормативному употреблению слова пожалуйста можно объяснить непрерывно возраставшей с конца XIX века неоднородностью русского языкового коллектива. Из-за процесса внутренней миграции российского населения, начавшегося в период индустриализации России, а также по причине устойчиво расширяющегося в последние десятилетия использования дистанционных средств массовой коммуникации (радио, телевидение, интернет) у многих носителей русского языка выработалась потребность постоянно принимать во внимание то, что знания их адресатов могут не полностью совпадать с их собственными знаниями. Это влечет за собой стремление, насколько это возможно, сокращать употребление имплицитных средств выражения смыслов и отдавать предпочтение средствам эксплицитным. Поскольку идиоматически выраженная всей структурой предложения семантика косвенной просьбы может быть не понята неосведомленным адресатом, в предложение дополнительно включается избыточный эксплицитный показатель просьбы — слово пожалуйста
В статье рассматриваются структурно-семантические модели сложных слов русского языка с компонентом, обозначающим цвет. Русские сложные слова анализируются как в типологическом плане, учитывающем характер связи между компонентами сложного слова, так и в словообразовательном отношении. Сложные слова, обозначающие цвет, могут включать две (или более) цветовые основы либо одну с модификатором, уточняющим признак цвета: его светоносность, насыщенность, другие особенности; модификатор может содержать образ сравнения. Композиты с двумя цветовыми основами могут быть координативными или атрибутивными. Отдельный класс представляют экспрессивные модели редупликации. В результате исследования были выделены 13 моделей композитов с цветовым компонентом (прилагательных, наречий, существительных). Часть из них специфичны только для «цветовых» композитов, часть входят в более широкие по семантике модели. Опрос по определению цветового образца показал высокую продуктивность модели с формантом интенсивности, а также формирование нового цветового эталона. Проведенный анализ помогает оценить возможности русской системы цветообозначений, включающей типологически разнообразные модели. Главной особенностью большинства моделей является их высокая продуктивность, основанная на свободном сочетании компонентов.
Статья вносит вклад в изучение наивно-языкового образа души через анализ сочетаемости слов. Одной из его составляющих в русской лингвокультуре является представление о ее способности к единению с другими душами. Этот аспект контекстной образной семантики изучаемого слова слабо освещен в научной литературе. В статье проанализировано 54 примера функционирования сочетания существительного душа с глаголом прилепиться. Материал извлечен из Национального корпуса русского языка. Образ из вещного мира (склеивание мокрого, вязкого) маркирует высокую степень плотности примыкания объектов друг к другу, в переносном же смысле — крепкую привязанность. В текстах встречаются два варианта сочетаний: прилепиться душой и душа прилепилась (к кому, к чему). Семантика выбора человеком человека воплощается в описаниях дружеской и любовной привязанности, духовной близости между наставником и младшим товарищем, верности прислуги хозяевам, преодоления сословных различий. С душой как главной мерою сверяет человек и другие объекты, не только окружающих людей. В числе прочих объектов, выбор которых зависит от души, кроме человека, находятся вера, географическое место, дело, идея, занятие, которое может стать предметом соблазна, увлечь душу.
Статья посвящена исследованию интонации вопросительных предложений и ответных утвердительных диалогических реплик, которые оформляются «шляпным» интонационным контуром, в 12 говорах севернорусского наречия. Результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что при движении в направлении с севера на юг (от периферии к центру) в русских говорах прослеживается постепенный переход от собственно диалектного оформления вопросов и ответов в диалогах к литературному. При этом, хотя интонация вопроса в одном говоре может совпадать с интонацией ответа в другом, внутри говора и тем более в произношении одного и того же информанта просодия вопросительных и утвердительных реплик различается: несмотря на то что мелодический контур для их оформления в архангельских говорах используется один и тот же, различная его синхронизация со звуковой последовательностью (тайминг) позволяет вполне надежно различать утверждения и вопросы. Сам этот контур, получивший в литературе название «широкой шляпы», в действительности в большинстве случаев характеризуется мелодической структурой, которая была исходно описана как «кепка» (‘cap patten’): падение тона в нем ассоциируется не с ударным слогом, а с концом фразы. Мы тем не менее считаем, что устоявшуюся уже терминологию следует сохранить
В статье с опорой на методологию лингвопоэтики раскрываются содержательно-семантические и формально-семантические особенности стихотворения Григория Николаевича Петникова «Город. Рисунок углем» (1924 г.). Анализ языка данного произведения проводится с учетом имеющихся в идиостиле поэта глубинных мыслительнофункциональных зависимостей, структурирующих авторскую модель мира («метатекстовых тропов (метатропов)» в понимании Н. А. Фатеевой). Показано, как средства лексического и тропеического означивания и синтаксической выразительности связаны с реализацией в тексте концептуальных метатропов гилозоизма и синестезии, присущих идиостилю Г. Петникова. Лексический выбор поэта анализируется с точки зрения разнообразия предикатов, обозначающих свойства, состояния и характеристики города как одушевленного деятеля. Рассматриваются языковые средства воплощения в стихотворении интермодального образа города, построенного на переплетении ощущений от разных органов чувств. Делается вывод о том, что, несмотря на отсутствие в тексте очевидной неопределенности словесных значений или окказиональных словоновшеств (характерных для раннего футуристического периода творчества Г. Петникова), в стихотворении «Город. Рисунок углем» поэт продолжает следовать ключевым для кубофутуризма принципам фактуры и расширенного смотрения, конструируя образ промышленного города как самосознающей, чувствительной и жизнедеятельной материи
Актуальность исследования связана с усилением в современной лингвистике внимания к вопросам, отражающим метаязыковую рефлексию человека говорящего, и обусловлена активным использованием метаязыковых комментариев в тексте автобиографического произведения В. П. Крапивина «Славка с улицы Герцена», их важной ролью как средства выражения авторского замысла и установления контакта с читателем. Цель статьи — рассмотреть объекты метаязыковой рефлексии, виды метаязыковых комментариев в названном произведении, выделить и охарактеризовать метаоператоры. В ходе работы были использованы следующие методы: контекстуальный анализ, описательный метод, метод классификации. Отмечается, что в автобиографическом произведении рефлексивы содержатся преимущественно в речи автора-рассказчика и включают его замечания о языке и речи не только с позиции взрослого человека, но и с позиции ребенка через призму «взрослого» восприятия объективной действительности. Наиболее часто объектом метаязыковой рефлексии в рассматриваемом произведении становятся конкретные и собственные имена существительные. В работе выделены и проанализированы следующие типы метаязыковых комментариев, отражающих метаязыковую рефлексию: 1) представления о языке, языковых единицах и отношениях между ними, основанные как на научных знаниях и объективных фактах, так и на наивном понимании языковых явлений говорящим; 2) характеристику языковой единицы и языкового факта, основанную на их восприятии индивидом и содержащую оценку с точки зрения соответствия называемой реалии, ценностного и эмоционального отношения к ней говорящего; 3) особенности актуализации и использования языковой единицы в конкретной речевой ситуации. Делается вывод, что включение в текст метаязыковых комментариев является одной из черт идиостиля В. П. Крапивина; разноаспектная характеристика языковых единиц, фактов языка и речи, использование вербальных и графических метаоператоров свидетельствуют о стремлении автора сделать текст максимально понятным для читателя, установить виртуальный диалог с ним, а также показывают неравнодушное отношение писателя к слову и языку в целом
В статье рассматривается такой важный источник для изучения истории русской версификации, как поздний фольклорный духовный стих — своего рода побочная ветвь классической поэтической традиции. Приведены сведения об основных темах и сюжетах, образах и мотивах: в стихах этой группы широко распространены ветхозаветные и новозаветные темы, ряд текстов имеет форму молитвы, обращенной к Христу, Богородице, святым; представлено духовно-назидательное начало, важное место занимают стихи похоронно-поминального цикла; ряд сюжетов представляет собой отклик на значимые исторические события. Наиболее активно подобные произведения бытовали в старообрядческой среде, хотя авторами стихов (часто анонимными) не обязательно были именно старообрядцы. Этот материал пока что недооценен стиховедами, хотя многие факты, извлеченные из подобных текстов, дают возможность полнее осветить проблему формирования стиха, вызревания его ритмической структуры, обнаружить общее и различное в литературном и народном поэтическом творчестве. На примере стихотворений, сложенных четырехстопным ямбом, доказывается, что ритмические тенденции народной поэзии и классического литературного стиха основываются на общих закономерностях. Однако распространенность метрических моделей неодинакова: если для классической русской литературы XIX в. характерен четырехстопный ямб, то для фольклора — четырехстопный хорей. Продемонстрирована такая особенность фольклорных стихов, как нерегулярный метрический сбой, не обусловленный художественно-эстетическими задачами и приводящий к разрушению поэтической структуры текста
В статье рассматривается ранняя лирика В. В. Набокова, в основном тексты, вошедшие в сборники 1923 г. «Горний путь» и «Гроздь». Акцентируется важность слова-образа жемчуг/жемчужина (и дериватов — жемчужный/жемчуговый) в поэтике Набокова-Сирина. Утверждается, что для художника-синестетика жемчужный не только отличается от белого, но и контрастирует с ним («Садом шел Христос с учениками…»), помогает создать образы ушедшего («Романс») и несбывшегося («Пьяный рыцарь»), хрупкой поэтической души («Поэты») и молитвенного восхищения природой («Кипарисы»). Устанавливается, что в прямом значении — драгоценного камня, предмета роскоши — жемчуг в стихотворениях Набокова встречается редко («На севере диком», «Страна поэтов»), при этом выполняет функцию эквивалента ценностей нематериальных. Отмечается, что, появившись уже в программном стихотворении «Дождь пролетел», жемчужина (дождевая капля — центр мирозданья) становится одной из наиболее значимых авторских метафор, которая обыгрывается и в привычном для мировой литературы ключе, когда диковинный камень, невероятными усилиями поднятый со дна морского, символизирует духовный поиск («Жемчуг»), и в контексте библейской символики («Тайная вечеря», «Садом шел Христос с учениками…»); включает в себя многочисленные аллюзии и реминисценции (Низами, Гете, Блок, Гумилев, Маяковский).
Статья посвящена гладким расписным печным изразцам, изготовленным в России XVIII в. Как правило, изразечники использовали готовые шаблоны для нанесения рисунка и набор текстовых формул, которые сочетали с подходящей, на их взгляд, картинкой. Около трети подписей изразцового корпуса носили номинативный характер, то есть называли и кратко поясняли изображение. Принцип сочетания подписи и шаблонного изображения связан с визуальным маркером — элементом изображения (жестом, позой, атрибутом), который стал основанием для подбора текста в конкретный момент с позиции конкретного мастера. Наиболее показательную группу таких надписей составляют синтаксически сходные тексты с ключевым словом, которое могло становиться устойчивой номинацией визуального маркера. Ключевое слово (нередко абстрактное существительное) находилось в начальной позиции, за ним следовали предикативная часть и местоимение, указывавшее на количество изображенных персонажей. Эта и некоторые другие синтаксические последовательности закрепились в виде формул. Многие из них связаны с высокой культурой: они могли воспроизводить черты поэтического языка, конструируемого в XVIII в., имитировать переводные сентенции. Отдельные обобщенные номинации, напоминающие или повторяющие ключевые слова изразцовых формул, фиксируются в русском фольклоре этого периода. Благодаря использованию абстрактных существительных и гиперонимов изразцовая подпись звучала афористично, жанровая сценка превращалась в иллюстрацию общечеловеческого опыта. Однако на практике значение ключевого слова постоянно сводилось к называнию конкретных предметов и деталей изображения
Статья посвящена истории употребления предлога чрез в сочетании с названиями отрезков времени (ночь, день, утро, вечер, с названиями времен года и словами год и время) в винительном падеже, которые указывают на то, что некоторое событие имело место на протяжении всего названного отрезка времени. Данная конструкция встречается в старославянском языке; в древнерусской же письменности она активно используется в историческом нарративе. В последней четверти XVII в. в результате увеличения переводов с польского языка предлог чрез получает семантическое развитие под влиянием предлога przez; при этом некоторое распространение получает и конструкция чрез А1 в значении ‘на протяжении А1’. На рубеже XVII и XVIII вв. использование этой конструкции характерно для авторов из числа близкого окружения Петра I. В одной из первых кодификаций русского языка, очерке В. А. Адодурова «Первые основания российского языка» (1729–1731), данная конструкция признается «неблагозвучной». К началу XIX в. частотность употребления конструкции падает, поскольку на первое место выходит конструкция через/чрез с названием временнб ого отрезка в роли А1, обозначающая ‘по истечении А1’. Вместе с тем конструкция использовалась до начала XIX в., а спорадически — еще позже. Данное употребление предлога чрез до сих пор не являлось предметом исследования лингвистов