В статье исследуются восточнославянские (русские и украинские) переводы фрагментов из поэм Гомера, входивших в исторические и политические сочинения М. Стрыйковского, А. Ф. Моджевского, Юста Липсия и др., переводившихся в Киеве, Москве и Санкт-Петербурге с начала XVII до середины XVIII вв. Особый интерес представляют переводы, выполнявшиеся в той или иной стихотворной форме. Выбор переводчиками именно стихотворной формы для перевода позволяет лучше понять пути адаптации русской культурой относительно новой для нее стихотворной формы. Тщательное изучение контекста появления стихотворных переводов из Гомера в составе обширных прозаических трудов позволяет увидеть мотивы, руководившие переводчиками (Гомер предстает автором древнейших свидетельств по истории славян; учителем политической риторики, моделью интеллектуала в конструируемых отношениях интеллектуала и государства). Восточнославянские культуры имели опыт стихотворной передачи текстов Гомера и филологического интереса к ним (во всяком случае — интереса, требующего обращения к альтернативным изданиям и греческому тексту) задолго до того, как фрагментарный стихотворный перевод из Гомера, выполненный М. В. Ломоносовым, был в 1748 г. опубликован в Петербурге. Впервые публикуются стихотворные переводы из Гомера, содержащиеся в московском переводе Хроники Мацея Стрыйковского (1660-1670-е) и «Увещаниях и прикладах политических» (Monita et exempla politica) Юста Липсия, переведенных в Киеве, Петербурге и Москве в 1712-1722 гг. Публикация текста сопровождается существенными уточнениями истории текста памятников.
Установление источников «Бородина» — задача со многими неизвестными, едва ли посильная даже современной филологии. Тем не менее о нескольких слагаемых шедевра мы знаем: школьный этюд «Le champ de Borodino» 1829 г. и сочиненное годом или двумя позднее «Поле Бородина» в какой-то степени позволяют определить, между какими альтернативами Лермонтов выбирал. Например, франкоязычный прозаический текст рисует ночь перед боем в обоих станах, тогда как автор ювенильных стихов сосредоточен на русском. Историчность очевидным образом конфликтует с лиризмом. Преодолеть конфликт, то есть выступить историком битвы, оставаясь в костюме ее героя, получится лучше, если изображать действия, предполагаемые в данной сюжетной ситуации. Кроме мемуаров, среди которых явные пересечения с текстами Лермонтова обнаруживают записки Ф. Н. Глинки и Н. Н. Любенкова, поэт обращается к литературным моделям. В числе последних — «Илиада» в переводе Гнедича, который вышел в 1829 г. и живо обсуждался литераторами и учеными, в частности учителем Лермонтова А. Ф. Мерзляковым. Дополняя замеченную исследователями параллель с Ил. 11, 523, можем добавить к перечню искомых источников контрастное описание троянского и ахейского лагерей, увиденных глазами Агамемнона (10, 11–16), тем более что сочинитель «Le champ de Borodino» описывает поведение французов почти в тех же выражениях, что и Гомер — троянцев
В статье представлен текстологический и компаративный комментарий к встречающимся в романе Д. С. Мережковского «Смерть богов. Юлиан Отступник» цитатам из эпических поэм Гомера: к Il. 5, 83 (дана на греческом языке с русским переводом) и к Od. 14, 57–58 (только в русском переводе). Анализ черновиков русского писателя позволяет установить, что эти стихи и их переводы были заимствованы через текстыпосредники. Результаты сопоставления содержащих гомеровские строки мест (в романе, исторических источниках, а также в произведениях Й. фон Эйхендорфа, Г. Ибсена, Ф. Дана, Г. Видала, привлеченных в качестве дополнительного материла для сравнения) и анализа их роли в архитектонике первой части трилогии «Христос и Антихрист» демонстрируют, как Мережковский, изменяя форму и значение употребленных цитат, включает их в художественную структуру своего произведения. Гекзаметр Il. 5, 83 обретает смысл мистической словесной формулы и становится центральным элементом фрактальной по своему типу (многократно воспроизводящей три фазы инициации) сюжетной системы, которая передает становление Юлиана как императора-отступника. Стилистический акцент этого стиха может быть определен как один из источников образности произведения Мережковского: русские варианты, соответствующие греческому πορφύρεος, и семантически связанные с ними лексемы употреблены здесь подобно тому, как это прилагательное использовано в «Илиаде», и проявляются в ключевых эпизодах. Стихи Od. 14, 57–58, концентрирующие общие для греко-римского язычества и христианства ценностные темы, также обретают дополнительное значение, поддерживая разрабатываемую с первых глав линию сопоставления Юлиана со стремящимся на родину Одиссеем