В статье рассматривается художественная специфика повести Э. Н. Успенского «Школа клоунов». Актуальность статьи вызвана включением произведений Эдуарда Николаевича, в том числе и исследуемой повести, в школьную программу по литературе, а также повышенным интересом к творчеству этого автора, наблюдаемым в наши дни. Повесть изучается как своеобразное художественное развитие идей, впервые реализованных Успенским при создании сценариев к телепередаче «АБВГДейка». Образы главных героев, осваивающих в произведении основы грамоты, трактуются в тесной связи со спецификой советской культурной традиции, в рамках которой клоуны являлись символами счастливого детства, оказывались «Своими», лишались какой-либо связи с архаическими ритуалами. В соответствии с законами цирковой культуры абсурдное, фантастическое становится в рамках повести нормой, практически не способно удивить персонажей, в то время как изучение алфавита, напротив, порождает у героев исключительно яркие, позитивные эмоции, что призвано сформировать у маленьких читателей и слушателей устойчивую радость от процесса учёбы. Первая публикация повести, осуществлённая на страницах журнала «Мурзилка», обусловила специфику её композиции (включение в текст многочисленных ребусов, шарад, игр и т. д.), в целом сохранившуюся и в книжных версиях. Несмотря на большое количество переизданий, в научной литературе повесть исследуется впервые.
В древнерусской литературе отношение к пьянству было двояким. С одной стороны, пьянство осуждалось христианской учительной литературой и народными пословицами. Обширная группа поучений считала этот порок грехом (запретом) и достаточно красноречиво изображала его последствия. С другой стороны, наблюдалось некоторое поощрительное отношение к бражничеству, особенно в среде духовенства и монашества, и даже нечто подобное сочувствия и жалости к самому пьянице. Приведённые в статье результаты исследования древнерусских источников доказывают факт одновременного существования в лингвокультуре Древней Руси как снисходительного, так и категорически неприемлемого отношения к пьянству. Автор статьи предполагает, что причина подобного феномена кроется в амбивалентности народного восприятия и двойственности человеческой натуры. Цель данной статьи - на примере древнерусских поучительных произведений и малых форм устного народного творчества (пословиц и афоризмов) раскрыть дуальность концепта «пьянство». Базой исследования послужили памятники древнерусской литературы такие, как «Патерик» (IV-V вв.), «Изборник 1076 года», «Поучение Луки Жидяты» (XI век), «Повесть временных лет» (XII век), «Кормчая книга» (XIII век), «Измарагд» (вторая половина XIV века), а также словари пословиц и поговорок В. И. Даля, П. К. Симони, К. Р. Галиуллина.
В статье рассматривается поэтический сборник В. Сосноры «Из Леси Украинки» с точки зрения его соотнесенности со стихотворениями украинской поэтессы рубежа XIX-XX вв. Леси Украинки. Определены стихотворения украинского поэта, к которым обращался автор. Поставлены вопросы соотношения оригинала и перевода, переводческой стратегии В. Сосноры, принципов работы с украинскими текстами. В качестве дополнительного материала привлекаются архивные материалы, содержащие черновые варианты переводов стихотворений Л. Украинки. Анализируется и обнаруженный среди них неоконченный перевод стихотворения «Епільоґ». Обращение к творческой лаборатории автора позволяет сделать некоторые выводы об общем векторе работы В. Сосноры над переводами стихотворений Л. Украинки. Анализируются изменения, затрагивающие идейно-тематический уровень, вносимые в систему образов, в заглавия текстов. Рассмотрена и формальная сторона организации переводов В. Сосноры с точки зрения соотнесения с украинским первоисточником. В заключительной части статьи предлагается вариант трактовки композиции сборника В. Сосноры «Из Леси Украинки», объясняющий принцип компоновки входящих в него произведений. Делается вывод о двойственной природе тестов В. Сосноры, входящих в сборник «Из Леси Украинки».
Уникальный аспект творчества Е. И. Замятина составляют его блокноты 1914 - 1928 гг. и 1931-1936 гг., хранящиеся в Бахметевском архиве при Колумбийском университете. В 1980-х гг. они частично были опубликованы в трех выпусках «Нового журнала» (Нью-Йорк), однако до сих пор нет серьезных исследований, касающихся анализа этих материалов.
Читая блокноты Е. И. Замятина этих лет, видим, что он, возможно, глубже многих других знал и понимал, что творится в послереволюционной России, какова цена, заплаченная за преобразования в ней. Помимо трагических страниц, есть в блокнотах писателя и другие записи, напоминающие анекдоты, источником которых стала сама жизнь.
В большинстве блокнотных записей отразилась проявившаяся в полной мере и в художественной прозе Е. И. Замятина важная особенность - сочетание авторской иронии и трагизмом мироощущения. Е. И. Замятин великолепно переплетает трагическое и комическое, пробуждая в читателе неоднозначное восприятие записанных им небольших историй.
У блокнотных записей Е. И. Замятина богатая география: человек здесь перемещается из страны в страну, из города в город. Возникают образы Москвы, Нижнего Новгорода, Харькова, Ессентуков, Киева, Берлина, Парижа… Однако это не очерки с натуры, а своего рода заготовки, не только для рассказов, но и для более крупных эпических форм, некоторые из которых могли бы стать не только основой для рассказов, но даже средней и крупной прозы.
В статье рассматривается применение в ранних рассказах И. С. Шмелева особого художественного приема, основанного на статичном запечатлении происходящих событий и людей, с последующим их анализом в сознании главных героев, с возможностью воспроизвести в памяти увиденное и услышанное, что можно использовать вне времени и пространства. Такой прием соответствует словесной фотографичности, развернутой на поле символического пространства. Словесная фотографичность и символическое художественное пространство И. С. Шмелева тесно связаны с хронотопом ранних произведений, лишенных символистских тенденций и ориентированных на лучшие классические реалистические традиции русской литературы. И. С. Шмелеву удается создать в своих ранних произведениях уникальный синтез проверенного временем реализма и отстраненного символического метода, реализованного в образах конкретных людей и картин, представленных как нечто статичное или панорамное. В качестве объекта исследования выступают ранние рассказы автора «Гражданин Уклейкин» и «Пугливая тишина». В этих произведениях наиболее ярко представлен новаторский прием словесного фотографирования, используемый для создания образов современников автора и запечатления психологической и социальной обстановки России начала двадцатого века. Текстологический анализ рассказов сопровождается комментариями критиков и исследователей, вносящими дополнительные оттенки в представленную палитру художественных средств писателя.
Романы Гузель Яхиной часто разворачиваются на фоне «большой истории», основываясь на семейных хрониках, и исследуют темы выживания и взросления «маленьких людей». Её произведения отражают как взлёты и падения широких масс, так и сложные перипетии индивидуальных судеб, создавая масштабное повествование, основанное на исторической памяти, коллективных чувствах и личном опыте. Реки, как географическое пространство, становятся идеальным сценарием для построения грандиозного нарратива, описания индивидуальной судьбы и духовного поиска в её романах. Ангара и Волга, как природные пейзажи, интегрируются в её эстетическую перспективу, превращаясь в культурный ландшафт, наполненный духом субъекта, и возвышаясь до уровня духовного пространства, где переплетаются образы, эмоции и историческая культура. В данной статье с использованием методов внимательного чтения текста и сравнительного анализа исследуются многозначные символические значения рек в романах Яхиной «Зулейха открывает глаза» и «Дети мои», а также их роль в развитии персонажей и сюжета. Река в её произведениях является не только символом женщины, метафорой жизни и смерти, спасения и ухода, но и духовным источником коллективной памяти и национальной идентичности.
В юбилейный год чествования П. П. Ершова особенно уместным видится не только обратиться к его литературному наследию, но и раскрыть масштаб личности «гения Сибирской земли». Пониманием роли П. Ершова для последующих поколений обусловлена актуальность статьи. Писательский багаж Ершова невелик, однако сказка «Конёк-Горбунок» стала настоящим явлением в первой трети ХIХ века. В статье анализируются художественные особенности произведения. Однако следует отметить, что одна из самых важных черт произведения - любовь к своему Отечеству и любовь к человеку. Первое легко можно увидеть через лексику сказки, красочные картины, отображающие макромир произведения. А особое отношение к человеку проявляется в нравственности главного героя, в его умении прощать окружающих и раскаиваться в собственных слабостях, в таланте любить жизнь. Безусловно, при написании этого произведения автор, прежде всего, опирался не на свой жизненный опыт (он был ещё слишком юн), а на опыт своего народа. Поэтому в большой степени сказка выглядит как народная. Поэтическая сказка Л. Филатова во многом продолжает традиции П. Ершова. В статье впервые предпринята попытка соотнести эти произведения. Подобный подход обусловил научную новизну исследования. Сопоставление происходит по разным линиям литературоведческого и лингвистического анализа художественного текста. Особое внимание уделяется отношениям между простым человеком и власть имущим. В конце сделаны выводы о вере авторов в потенциал русского народа.
В статье рассматривается художественная специфика повести Э. Н. Успенского «История про Гевейчика, гуттаперчевого человечка». Актуальность статьи вызвана повышенным интересом к творческому наследию писателя, проявляющимся как в большом количестве переизданий его произведений, так и в создании их многочисленных экранизаций. Успенский в последний раз в жизни стремится привлечь внимание малышей приключениями новых героев, ориентируясь в то же время и на возможность создания торгового бренда, в который войдут игрушки, паззлы, мультфильмы и т. д. В связи с этим автор отказывается от линейного сюжета и создаёт множество коротких глав, способных стать литературной основой для эпизодов будущего мультсериала. Персонажи повести лишены сложной мотивации и способности к развитию. Равно как и герои самого первого крупного произведения Успенского для детей «Крокодил Гена и его друзья», они являются детскими игрушками, и Эдуард Николаевич активно подчёркивает близость художественных миров обеих книг. В то же время в большей степени акцент здесь делается на специфике мира игры, замкнутой на себе, лишённой связи с внешним миром. Автор, пытаясь быть доступным самым маленьким читателям, полностью отказывается и от «взрослого текста», характерного для его позднего творчества, и от реализации тех или иных дидактических и воспитательных задач. Несмотря на большое количество переизданий, в научной литературе повесть исследуется впервые.
Статья посвящена проблеме литературной кинематографичности в контексте изучения текстов художественной литературы путем анализа кинематографических приемов построения произведения, что очень важно с точки зрения постижения авторского замысла и его реализации.
В работе представлена характеристика основных приемов литературной кинематографичности, применяемых в произведениях художественной литературы, таких как смена планов, монтаж, флэшбэк, других, помогающих более емко воспринимать художественный текст. Подчеркивается, что понятие «литературная кинематографичность» имеет значительные допуски. Важно понимать вторичную по сравнению с литературой форму кинематографа, то, что именно своеобразие литературной основы любого фильма - базис, дающий возможность режиссеру конструировать сцены, эпизод, кадр.
В заключение статьи предлагается авторская трактовка понятия «литературная кинематографичность». Это моделирование динамической ситуации наблюдения посредством комплекса приемов, используемых в кинематографическом искусстве, в том числе композиционных, визуальных и акустических, позволяющих читателю во всей полноте представить картину, описываемую автором художественного произведения, способствующих вовлечению читателя в конкретный кадр, эпизод, сцену.
Подобный подход к вопросу литературной кинематографичности не только имеет право на существование, но и, с одной стороны, позволяет более точно определить границы проблемы, с другой, - значительно расширяет возможности интерпретации литературных текстов.
В статье рассматривается художественная специфика сборника Э. Н. Успенского «Новые русские сказки». Актуальность работы вызвана наблюдаемым в наши дни повышенным интересом как к творчеству классика отечественной литературы, так и к многочисленным попыткам осовременивания русского фольклора, осуществляемым практически во всех видах искусства, и прежде всего в мультипликации и игровом кино. В сборнике, опубликованном в 2005 году, то есть вышедшем одновременно с первыми мультфильмами про богатырей, созданными на студии «Мельница» и зародившими интерес в массовой культуре к переосмыслению народного творчества, в целом сохраняется сюжетная первооснова народных произведений. Современные мотивы вводятся в сборник путём сравнения объектов прошлого с известными ребёнку реалиями, как правило, по контрасту, без создания постмодернистского коллажа. Автор предполагает, что введение многочисленных описаний и диалогов сделает лаконичный текст сказки более доступным маленькому читателю. В то же самое время, подчёркивая алогизм сказок, вызванный их мифологической первоосновой, Успенский фактически окончательно десакрализует народный текст, делая поступки героев нелепыми, лишёнными смысла. Несмотря на большое количество переизданий, в научной литературе сборник анализируется впервые.
Пьеса Евгения Шварца «Кукольный город» (1938) занимает особое место в наследии одного из крупнейших советских детских писателей и драматургов. Будучи предназначена для кукольного театра и отличаясь предельным разнообразием как персонажей, так и амплуа, она продолжает эстетику экспрессионизма и с трудом поддается однозначному воплощению на игрушечной сцене. Актуальность статьи состоит в определении места этой пьесы в освоении темы кукол отечественной литературой. Новизна статьи заключается в том, что впервые эта пьеса рассмотрена в контексте философских поисков эпохи, а именно, стремления выработать непротиворечивое понятие о бытии, которое можно распространить и на живое, и на искусственное тело. Пьеса Евгения Шварца не относится к типу «театр в театре», несмотря на то, что куклы в ней играют в куклы, напротив, она перекликается с тогдашней социальной реальностью. К пьесе оказывается применим аппарат изучения античного диалогического экфрасиса, пьеса сопоставляется с другими вариантами кукольных городов от древности до наших дней, а также с пьесой-сказкой Евгения Шварца «Сказка о потерянном времени» (1940), изначально предназначенной для кукольного театра и тоже представляющей кукольный город. Экзистенциальные и утопические мотивы в этой сказке оказываются еще сильнее, тогда как «Кукольный город» оказывается необходимой связкой между авангардным пересмотром привычного статуса тела и привычных социальных отношений и экзистенциальными поисками в мировой философии.
Цель данного исследования состоит в описании основных лингвокультурологических особенностей концепта «дружба» в языковой картине мира на материале древнерусской литературы. Дружба как морально-этический аспект человеческих взаимоотношений неоднократно становилась темой изречений «знаменитых мужей древности» и библейских книг. В паремиях как ценностно-маркированных высказываниях, отражающих поведенческие доминанты нации в целом, тема дружбы также активно развивалась. Именно в них часто повторяется мысль о преданности и взаимовыручке друзей, оказавшихся в трудных жизненных ситуациях, а также о предпочтении старого друга новому. В пословицах, поговорках и изречениях, как показало настоящее исследование, очень чётко сформулировано морально-этическое отношение членов социума к дружбе, в них находят своё отражение нравственные нормы и стереотипы поведения, фиксируются особенности этнического мировидения. Дружба как социально-психологический феномен особенно важна для русской лингвокультуры в силу одной из основных особенностей характера русского человека - готовности прийти на помощь другу, иногда даже через самопожертвование. Основными критериями истинной дружбы в русской культуре считаются духовная близость, доверительные отношения, взаимовыручка, общность интересов. Несмотря на то, что понятие дружбы трансформировалось на протяжении столетий, основы её понимания, заложенные русским народом в древние века, остаются актуальными и по сей день, при этом некоторые суждения могут отражать несколько архаичные взгляды.
- 1
- 2