Рассматривается понятие контекста, которое наряду с понятиями реальности и нормативности является центральным понятием контекстуального реализма. Устанавливаются связи между контекстуальностью, нормативностью, концептуальностью и непредопределённостью, между понятиями контекста и релевантного (имплицитного) знания. Приводятся примеры контекстуальности, в частности, в квантовой механике. Показано, что контекстуальность – антидот против релятивизма. С точки зрения контекстуального реализма предлагается критика эпистемологического корреляционизма. Рассматривается вопрос о критериях существования/реальности.
В статье рассматривается феномен «умного» города с точки зрения объективной необходимости современного процесса цифровой трансформации городской среды, а также как род урбанистической метафоры, определяющей наше отношение к этому процессу. В свою очередь понятие метафоры анализируется в рамках классического, философского и урбанистического дискурсов. В этом ключе рассматривается уместность применения к городу определения «умный», приводятся примеры успешно реализуемых проектов «умного города». Цифровизация городов – неизбежный процесс их развития. Города не смогут обеспечивать комфортное для населения проживание, а соответственно, и выдерживать конкуренцию друг с другом, если не начнут внедрять современные цифровые технологии. В нашей стране для улучшения жилищно-коммунальной, образовательной, градостроительной и других сфер был разработан федеральный проект «Умный город», который в буквальном смысле заставляет города развиваться. Тем не менее, возникает вопрос о самостоятельности процесса городской цифровизации: умный город – это метафора или реальность? Мы полагаем, что классическая метафора Кристофера Александера «город–дерево» все так же актуальна, потому что и противоречия человеческого, институционального и технологического измерений, кажущиеся особо актуальными в новых условиях, и предполагаемая логика их алгоритмического представления принадлежат одному архетипу.
В статье представлен всесторонний анализ основной проблематики постколониального дискурса. Рассматриваются ключевые теории, такие как постколониализм, деколонизация мышления и ориентализм, а также другие концепции, связанные с этим направлением исследований. Анализируются основные противоречия постколониальной теории и определяется роль и место постколониализма в современном мире. Показано, что на данном историческом этапе постколониализм старается выйти за рамки ангажированного знания и предложить миру определенную модель поведения для преодоления различий между «центрами» и «периферией», но пока рассматриваемое в данной работе направление занимается скорее фиксацией несправедливости в обществах. Разрушить это устоявшееся отношение к постколониализму и дать практические методы борьбы с неравенством – основные задачи постколониальных исследователей.
В настоящее время все больше исследователей в области философии подчеркивают, что современный социум является нарциссическим. Принято считать, что подобная трансформация общества произошла после Второй мировой войны, когда среднестатистический человек разочаровался в идеалах модерна и закрылся в себе, не желая более активно участвовать в общественной жизни. Распространенность такой жизненной стратегии позволила назвать современную эпоху нарциссической. Однако, посмотрев на предыдущие времена, можно увидеть, что подобная трансформация человека началась еще до сороковых годов ХХ века, фундамент подобного общественного уклада был заложен еще в начале прошлого столетия. Ознакомившись с трудами философов тех времен, становится понятно, что основой подобного общества является массовость, о разрастании которой активно писали в ХХ веке. Данная статья ставит перед собой попытку продемонстрировать влияние массового общества на зарождения нарциссизма. В работе описываются характеристики массовости, демонстрируется, что именно такой общественный уклад мог стать той основой, на которой в дальнейшем и будет построено нарциссическое общество, описываемое в трудах современных философов.
В представленной статье исследуются философские основания визуального поворота в исторической науке. Рассматривается влияние данного феномена на трансформацию исторической методологии и исследовательских подходов через призму исследований культовой архитектуры. Визуальный поворот, как показано в статье, играет одну из ключевых ролей в формировании новых парадигм исторического знания, что выражается как в интеграции визуальных источников, так и в конструировании и адаптации новых методов и подходов в рамках современной историографии.
«Законы робототехники» Айзека Азимова пользуются исключительным авторитетом и являются своего рода заповедями для многих сторон этически-философского дискурса вокруг искусственного интеллекта. Практическое применение этих «законов», однако, сталкивается с принципиальными трудностями, причины которых исследованы в этой статье. В частности, первый «закон» о недопущении вреда человеку не уточняет, об ущербе кому идёт речь; второй «закон» о подчинении робота человеку не уточняет, кому из претендентов на управление роботом следует отдать предпочтение. На элементарных примерах показано, что при наличии конфликта интересов оба этих абстрактно-гуманистических «закона» теряют смысл и являются жизненно несостоятельными. Кроме того, даже в отсутствие такого конфликта «недопущение вреда» требует от робота предвидения последствий тех или иных действий в сколь угодно далёком будущем, однако возможность такого прогноза противоречит законам физики и биологии. Наконец, показано, что формулировки всех трёх «законов», очевидно абсурдные для неодушевлённых инструментов, предполагают наличие у роботов свободы действия, ошибочно наделяя их субъектностью. Этот ложный антропоморфизм, характерный для современных обсуждений искусственного интеллекта, закрепился в устойчивых языковых формах. Система выявленных искажений представляет собой чуждую традиционным культурам когнитивно-мировоззренческую матрицу, угрожающую безопасности общества на переходе к новым техноукладам.
Цель работы – показать, что отдельные элементы манипулятивистской концепции причинности Дж. Вудварда способны играть роль «исключительных (salient) характеристик объяснения», которые могут ассоциироваться со значимыми характеристиками мета-обоснования тому, что «система эмпирических убеждений, которая обоснована в соответствии с принятыми стандартами, тем самым с большой вероятностью (likely to be) соответствует реальности», в ситуации, когда апелляция к более традиционным концепциям объяснения – унификационистской (Ф. Китчер) или причинностной (У. Сэлмон) – не принимается в силу «парадигмального конфликта», разделяющего данное научное сообщество. В качестве эвристики рассматривается рецепция концепции К. Ренфрю распространения индоевропейского языка по территории Европы в период неолитической революции, предложенная Э. Уайли с целью показать, что «обсуждение противоречивости объяснения явлений в концепции Ренфрю раскрывается в точности по линии, разделяющей интуиции Китчера и Сэлмона». Ключевым компонентом мета-обоснования будет понятие «инвариантности» или «сохранения» предполагаемого объяснения «перед лицом новых данных» (Л. Бонжур). Объяснение будет инвариантным «по Вудварду», когда его функционально значимые компоненты (как часть предлагаемого механизма объяснения) будут связаны отношением «конституирующего объяснения» (К. Крэйвер), характеризуемого и отличающегося от отношения причинности требованием «совместной манипулируемости экспланансов и экспланандума».
В статье анализируется история взаимовлияния и сложных личных взаимоотношений литературного критика А. Л. Волынского и писателя Д. С. Мережковского. Знакомые еще по учебе в Петербургском университете, они на протяжении десяти лет сотрудничали в журнале «Северный вестник», ставшем форпостом борьбы против социологизма и позитивизма в системе художественной мысли, и стали предтечами русского религиозно-философского ренессанса конца XIX – начала XX в. Практически одновременно они переоткрывают читающей публике Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского и – каждый по-своему – ищут пути к новой религиозности. Непрочный союз литераторов рушится из-за их разногласий относительно философии Ницше: Волынский не приемлет ницшеанского имморализма, крайнего индивидуализма и безбожия. Принципиально различными оказываются и их трактовки Ренессанса: если Мережковский в ницшеанском ключе рассматривал его как период возрождения живого, светлого языческого начала, борящегося с сумрачным христианством, и жаждал наступления Третьего Ренессанса, то Волынский трактует Ренессанс как движение антихристианское, демоническое, реставрацию темных языческих начал.
Грядущее формирование общества знания в ближайшем будущем уверенно прогнозировалось в середине ХХ века. Многие социальные исследователи, а вслед за ними и широкая публика, принимают свершившуюся реализацию этого прогноза как очевидную данность. Для этого есть некоторые основания. Данную модель действительно пытались воплотить как проект преодоления проблемы пределов индустриального роста. Но на практике результаты пока оказались не столь впечатляющими. И современные даже наиболее развитые страны не выглядят воплощением в жизнь модели общества знания.
Анализируется типология теорий тождества личностей. Выделяются критерии, являющиеся основаниями концептуализации теорий тождества: психологический, биологический, субстанциальный и нарративный. Представлены основные аргументы в пользу применения каждого критерия. Обозначены направления современной критики анализируемых теорий. Исследуется холистический потенциал теории нарративной идентичности в контексте совместного применения психологического, биологического и нарративного критерия для решения проблемы тождества личности. Утверждается, что теория нарративной идентичности допускает использование трех обозначенных критериев при конструировании холистической модели личной идентичности через ряд диалектических оппозиций: Я/Другой; личное/социальное; субъективное/объективное; интенциональность/пассивность; интеллигибельное/физическое.
Предмет статьи – аналогия между алгебраической системой формальной логики и алгебраической системой формальной аксиологии. Цель – уточнение некоторых ранее опубликованных формулировок упомянутой системы и прояснение взаимоотношения между похожими, но различными понятиями «формально-логическое противоречие» и «формально-аксиологическое противоречие». Даны исправленные дефиниции ряда базовых терминов; установлена фундаментальная аналогия между алгебраической системой формальной логики и алгебраической системой метафизики как формальной аксиологии. Особое внимание уделено неожиданной аналогии между статусом самопротиворечия в алгебре формальной логики и статусом самоуничтожения (самоубийства) в алгебре формальной аксиологии: «самоубийство в ответ на то, что (по мнению самоубийцы) неприемлемо» есть формально-аксиологический аналог «формально-логического доказательства сведением противного к абсурду».
Цель работы – показать, что обращение к оригинальным текстам Уильяма Уэвелла – автора гипотетико-дедуктивной модели обоснования научного знания – может заставить еще раз вернуться к разговору о содержательности вывода, приводящего к знанию. Позитивисты закрепили то, что Ларри Лаудан называет «консеквентализм» – представление о том, что единственно значимой формой эвиденциального подкрепления теории является эмпирическое подтверждение ее следствий. И это в целом отвечало декларируемой логике проекта – сосредоточиться на логических аспектах анализа знания и сместить фокус с объяснения явлений на подтверждение гипотез. В этом смысле обращение к истории науки, анализ онтологии знания У. Уэвелла, можно рассматривать как отказ от абсолютности позитивистского видения и основание для восстановления дискуссии о «метафизических» предпосылках вывода, но уже, естественно, с учетом результатов, полученных философией науки за последние полтора века. Основная идея – не только акцентировать внимание на том, (а) какие элементы уэвелловской схемы подтверждения гипотезы были отброшены позитивистами в ходе формирования канонической теперь уже трактовки гипотетико-дедуктивной модели, но и подчеркнуть (б) самостоятельность авторской концепции У. Уэвелла построения научных теорий, частью которой является оригинальная «метафизическая» трактовка вывода к объяснению. Теория знания У. Уэвелла соединяет три типа вывода – индукцию, дедукцию и абдукцию – и как образец проекта описания и теоретического обобщения представления о научной теории, которое отвечает великой эпохе научных открытий конца XIX века, ставит перед ученым задачу ответить на вопросы как происходит явление и почему оно происходит. В частности, абдукция в концепции У. Уэвелла не подразумевала выбора наилучшей гипотезы, – его критерии истинности объясняющей гипотезы направлены на дополнительную проверку и корректировку гипотезы, уже принятой на первом, гипотетико-дедуктивном, этапе. Это отражает представление о динамике научного процесса – предусматривает возможность не только проверить выведенные обобщения, но и внести коррективы в теорию на основании новых данных.