Статья: СКОРОСТЬ ДЕКЛИНАЦИИ ЧАСТОТЫ ОСНОВНОГО ТОНА В РУССКОМ СТИХОТВОРНОМ ТЕКСТЕ (2025)

Весьма символично, что столетие доктора филологических наук, профессора, главного специалиста ИЛИ РАН К. С. Горбачевича совпало с 80-летием Великой Победы: он служил науке с той же страстью, с какой сражался за свое Отечество на фронтах войны. Кавалер ордена Славы III степени, ордена Отечественной войны I степени и других боевых наград, прошедший дорогами войны от Ленинграда до Вены, нормализатор и популяризатор русской речи, лексиколог и лексикограф, стилист, историк русского языка, топонимист, специалист по культуре речи, блестящий оратор, член общества «Знание», преподаватель ЛГУ — это все о нем. C. / Pp. 126–127

В статье обращается внимание на метафору «молотком по зубилу», встречающуюся в художественных (стихотворение «Мы будем, мы будем…») и эпистолярных (письмо Д. С. Лихачеву) текстах Н. Асеева в тех случаях, когда речь идет о поэте В. Сосноре, в судьбе которого Н. Асеев сыграл важную положительную роль. Не без помощи Н. Асеева были опубликованы первые поэтические сборники В. Сосноры. При этом метафора «молотком по зубилу» неоднократно используется и самим В. Соснорой в поэтических («Гимн зубилу», «Ремонт моря») и прозаических произведениях («День зверя», «Дом дней»). Кроме того, данное словосочетание встречается в воспоминаниях поэтессы Е. Иоффе о В. Сосноре, переданных Н. Королевой. Обращение к обозначенной метафоре обусловлено, с одной стороны, биографией В. Сосноры, который после армии некоторое время работал слесарем на заводе. С другой стороны, метафора «молотком по зубилу» становится элементом творческого диалога В. Сосноры с Н. Асеевым в разрешении вопроса о назначении поэта и поэзии. Делается вывод о переходе словосочетания «молотком по зубилу» в сферу индивидуально-авторской фразеологии

Сложный процесс зарождения диалектологии как науки в XIX в. наглядно отражается в используемой в этот период терминологии для названия разных диалектных фонетических явлений. В статье прослежен путь от первых примеров специальных наименований этих явлений — еще за рамками профессиональной лингвистической литературы до крупных централизованных проектов по описанию русских говоров. За это время произошли наиболее активные процессы, связанные с формированием терминов, конкуренцией синонимов, их стилистическим распределением и отсеиванием излишних средств. Лексика для наименования фонетических особенностей говора оказалась на пике всех этих процессов, т. к. легла в основу диалектного членения, варианты которого во второй половине XIX в. предлагали фольклористы, историки, этнографы, публицисты и собственно лингвисты. В статье показано, что интересующие нас обозначения были почерпнуты диалектологией непосредственно из народной речи и вплоть до начала XX в. сохраняли связь с изначальной средой использования. Они часто содержали оценку диалектной речи как малограмотной и испорченной, а также включали в свой состав лексику из сферы обозначения дефектов речи

В статье анализируются названия инжира Ficus carica L. в русском языке в диахроническом аспекте. Как и многие другие привозные растения, в XI–XVIII вв. инжир — как дерево, так и его плоды — имел множество названий различного происхождения. Самые ранние упоминания этого растения под названиями смокы и смоковьница восходят к одной из ранних датированных восточнославянских книг Остромирово Евангелие (1056–1057). Эти и родственные слова широко использовались в письменных текстах вплоть до XVII в., когда в русский язык проникли многие другие: вавцына, винное дерево, винная ягода, еикъ, олинфа, сика, фига, фиговое дерево. Распространенное в настоящее время слово инжир появилось только в конце XVIII в. и позднее заместило почти все синонимы, кроме смоквы и фиги, редко употребляемых и обычно контекстуально обусловленных. Мы полагаем, что выбор названия растения отчасти был обусловлен традицией, сложившейся в конкретных жанрах, и тематикой произведения. Анализ проиллюстрирован материалами из лексикографических источников, а также из базы данных PhytoLex, являющейся результатом двух проектов: «Русские фитонимы в диахроническом аспекте (XI–XVII вв.)» (Институт лингвистических исследований РАН) и «Растения и люди в Российской Империи XVIII века: сословная дистрибуция знаний и практик» (Европейский университет в СанктПетербурге).

Статья направлена на объяснение причин, по которым в современной русской обыденной речи в составе косвенно выраженных вопросов и просьб довольно часто стало употребляться вводное слово пожалуйста, например: Вы не могли бы включить свет, п о ж а л у й с т а? С точки зрения русской языковой нормы такое построение является неправильным из-за его избыточности: семантика просьбы здесь получает выражение, с одной стороны, имплицитно, при помощи косвенного речевого акта, а с другой стороны, эксплицитно, посредством вводного слова пожалуйста. Как показано в статье, современную тенденцию к ненормативному употреблению слова пожалуйста можно объяснить непрерывно возраставшей с конца XIX века неоднородностью русского языкового коллектива. Из-за процесса внутренней миграции российского населения, начавшегося в период индустриализации России, а также по причине устойчиво расширяющегося в последние десятилетия использования дистанционных средств массовой коммуникации (радио, телевидение, интернет) у многих носителей русского языка выработалась потребность постоянно принимать во внимание то, что знания их адресатов могут не полностью совпадать с их собственными знаниями. Это влечет за собой стремление, насколько это возможно, сокращать употребление имплицитных средств выражения смыслов и отдавать предпочтение средствам эксплицитным. Поскольку идиоматически выраженная всей структурой предложения семантика косвенной просьбы может быть не понята неосведомленным адресатом, в предложение дополнительно включается избыточный эксплицитный показатель просьбы — слово пожалуйста

В статье рассматриваются структурно-семантические модели сложных слов русского языка с компонентом, обозначающим цвет. Русские сложные слова анализируются как в типологическом плане, учитывающем характер связи между компонентами сложного слова, так и в словообразовательном отношении. Сложные слова, обозначающие цвет, могут включать две (или более) цветовые основы либо одну с модификатором, уточняющим признак цвета: его светоносность, насыщенность, другие особенности; модификатор может содержать образ сравнения. Композиты с двумя цветовыми основами могут быть координативными или атрибутивными. Отдельный класс представляют экспрессивные модели редупликации. В результате исследования были выделены 13 моделей композитов с цветовым компонентом (прилагательных, наречий, существительных). Часть из них специфичны только для «цветовых» композитов, часть входят в более широкие по семантике модели. Опрос по определению цветового образца показал высокую продуктивность модели с формантом интенсивности, а также формирование нового цветового эталона. Проведенный анализ помогает оценить возможности русской системы цветообозначений, включающей типологически разнообразные модели. Главной особенностью большинства моделей является их высокая продуктивность, основанная на свободном сочетании компонентов.

Статья вносит вклад в изучение наивно-языкового образа души через анализ сочетаемости слов. Одной из его составляющих в русской лингвокультуре является представление о ее способности к единению с другими душами. Этот аспект контекстной образной семантики изучаемого слова слабо освещен в научной литературе. В статье проанализировано 54 примера функционирования сочетания существительного душа с глаголом прилепиться. Материал извлечен из Национального корпуса русского языка. Образ из вещного мира (склеивание мокрого, вязкого) маркирует высокую степень плотности примыкания объектов друг к другу, в переносном же смысле — крепкую привязанность. В текстах встречаются два варианта сочетаний: прилепиться душой и душа прилепилась (к кому, к чему). Семантика выбора человеком человека воплощается в описаниях дружеской и любовной привязанности, духовной близости между наставником и младшим товарищем, верности прислуги хозяевам, преодоления сословных различий. С душой как главной мерою сверяет человек и другие объекты, не только окружающих людей. В числе прочих объектов, выбор которых зависит от души, кроме человека, находятся вера, географическое место, дело, идея, занятие, которое может стать предметом соблазна, увлечь душу.

Статья посвящена исследованию интонации вопросительных предложений и ответных утвердительных диалогических реплик, которые оформляются «шляпным» интонационным контуром, в 12 говорах севернорусского наречия. Результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что при движении в направлении с севера на юг (от периферии к центру) в русских говорах прослеживается постепенный переход от собственно диалектного оформления вопросов и ответов в диалогах к литературному. При этом, хотя интонация вопроса в одном говоре может совпадать с интонацией ответа в другом, внутри говора и тем более в произношении одного и того же информанта просодия вопросительных и утвердительных реплик различается: несмотря на то что мелодический контур для их оформления в архангельских говорах используется один и тот же, различная его синхронизация со звуковой последовательностью (тайминг) позволяет вполне надежно различать утверждения и вопросы. Сам этот контур, получивший в литературе название «широкой шляпы», в действительности в большинстве случаев характеризуется мелодической структурой, которая была исходно описана как «кепка» (‘cap patten’): падение тона в нем ассоциируется не с ударным слогом, а с концом фразы. Мы тем не менее считаем, что устоявшуюся уже терминологию следует сохранить