В статье проводится анализ золотого правила (ЗП), считающегося наряду с заповедью любви одним из основополагающих принципов христианской этики, как части и одного из кульминационных пунктов Нагорной проповеди. Сопоставление ЗП с заповедями блаженства, праведности, «социальных обязательств» и сопровождающими их комментариями позволяет выявить как глубокое нормативно-этическое родство ЗП с ними, так и различия, а также ответить на важный для понимания ЗП вопрос о том, каков тот моральный субъект, к которому обращено ЗП. Благодаря комплексному единству с остальными положениями Нагорной проповеди ЗП по сути концептуализируется. Рассмотрение ЗП с этой точки зрения дает возможность развернуто понять его нормативное содержание, в частности, в корреляциях с талионом и заповедью любви. В контексте Нагорной проповеди ЗП освобождается от приписываемых ему некоторыми исследователями характеристик воздаятельности, эгоцентристского индивидуализма и житейской мудрости. При более общем метанормативном подходе, на основе анализа ЗП как части Нагорной проповеди оказывается возможными реконструировать специфические по тем или иным параметрам промежуточные нормативные формы в становлении ЗП, что делает Нагорную проповедь интересным этико-генеалогическим источником.
В статье критически анализируется этический антинормативизм М. М. Бахтина. Отрицание роли норм в нравственности было обусловлено тем, что они, по его мнению, противоречат конкретному и индивидуально-неповторимому опыту индивида. Такое отношение к нравственными нормам отражало и более общий взгляд Бахтина на культуру и жизнь, согласно которому безжизненная культура радикально противостоит жизни, «живой» практике. Парадоксальное с традиционной точки зрения оправдание антинормативизма в этике удавалось Бахтину посредством законнически-авторитаристской и праксеологической интерпретации норм вообще, которые как таковые уместны в праве, религии, рутинно-целесообразной деятельности, но не в нравственности. В философии раннего Бахтина нравственность была репрезентирована в категории поступка. Соотнося поступок с бытием и представляя его заданным «событием бытия», Бахтин трактовал соответствующим, вненормативным, образом долженствование: им человек проникнут благодаря своей «участности в бытии». В статье показывается, что, хотя в философии раннего Бахтина на феноменологическом уровне нравственный деятель предстает в эго-центристском ракурсе, – и антинормативизм, и причастность бытию, и внутренне присущее поступку долженствование могут быть прояснены в свете христианской ориентированности его философского мировоззрения, которое он не счел возможным представить в теоретически экплицированном виде. Этой мировоззреческой ориентацией был, по-видимому, задан переход Бахтина
М. М. Бахтин не проводил различия между поступком и действием и не уделял внимания этой проблеме. Однако, не разделяя явно поступок и действие, Бахтин в ранних работах, в первую очередь в «К философии поступка», представляет поступок как двойственный феномен. С одной стороны, поступок существенным образом характеризуется интенциональностью, событийностью, участностью, эмоциональной волительностью, ответственностью (не говоря об отдельных ценностных характеристиках), а с другой – может обнаруживать себя в качестве «биологического или технического акта», низведенным до «элементарной биологической и экономической мотивировки», и быть «безукоризненно технически правильным», не обладая «нравственной ценностью». В записях позднего периода Бахтин проводил однозначное различие между «человеческим поступком» и «физическим действием». Просматриваемое за двойственностью поступка у Бахтина различие между поступком и действием тем более актуально, что философия поступка была развита им в осуществление замысла нравственной философии. Задача нравственной философии – понять, как действие оказывается поступком, каковы условия и параметры этого преображения.