Рассматривается вопрос об отражении в творчестве А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого этнокультурного взаимодействия старообрядцев и мусульман в регионах традиционного преобладания исламской культуры в XVIII—XIX вв. Обосновывается вывод о том, что оба писателя склонялись к необходимости объединения христианства и ислама на основе общих для этих религий нравственных установок. Подчеркивается преемственность художественной традиции XIX в. и выявляются сходные тенденции восприятия конфессиональной проблематики, присущие как заре развития русской классической литературы, так и рубежу XIX—XX столетий. Наряду с этим выясняются принципиальные расхождения во взглядах двух писателей. В частности, А. С. Пушкин отдавал ведущую роль в межрелигиозной интеграции официальному православию, усматривая в староверии сугубо деструктивные черты. Л. Н. Толстой же находил старообрядчество лучшим образчиком веротерпимости (несмотря на присущие его последователям отрицательные черты), способным к продуктивному и продолжительному межконфессиональному сотрудничеству
Проведен сравнительный анализ романов Ольги Токарчук «Путешествие людей Книги» и «Книги Якова», в которых концептуальную роль играют мотивы путешествия и книги, а тематика религиозно-мистических обществ XVII—XVIII вв. приобретает большое значение. Рассмотрены жанровая специфика двух текстов, особенности их повествовательной структуры и системы персонажей. Утверждается, что две анализируемые книги сходны логоцентрическим и книгоцентрическим мировидением, смысл которого заключается в вере в способность человека с помощью слова и книги оказывать влияние на действительность. В связи с диалектикой слова и дела раскрываются фаустовские мотивы обоих текстов. В «Путешествии людей Книги» и в «Книгах Якова» также присутствует важная для идейно-художественной структуры романов оппозиция женское — мужское. С ней связан полоноцентрический аспект «Книг Якова», в которых ставится проблематика польского мессианизма и находит выражение архетип Девы, приобретающий национальный колорит благодаря своеобразно интерпретированному мифу Богоматери Ченстоховской. В связи с культом Девы также отмечена проблема воздействия на художественное воображение Токарчук идеи Юнга о четверичности как архетипическом числовом выражении абсолюта
Рассмотрены особенности функционирования слов-реалий в тексте романа С. Рушди «Дети полуночи» (Midnight’s Children). Осуществляется делимитация термина «слова-реалии» в его сопоставлении с понятием «реалии». Отмечена языковая специфика романа, состоящая в интенционально обусловленном включении в текст без соответствующего авторского комментария экзотической лексики, смысл которой может быть понят иноязычным читателем только в рамках конкретного контекста. Выделены лексико-семантические группы слов-реалий, способствующих созданию национально-культурного колорита и референциально соотносящихся с локальными объектами и популярными блюдами индийской национальной кухни. Охарактеризована роль топонимов, заключающаяся в структурировании локальных координат текстового континуума. Доказано, что номинации национальных блюд, использованные автором, служат для интенсификации развития сюжетных линий художественного повествования. Слова-реалии данной группы функционируют в тексте романа в качестве средств создания социального колорита, маркеров значимых событий в жизни персонажей, индикаторов эмоционального состояния героев, экспликаторов ретроспективной ментально-когнитивной деятельности субъективного повествователя, а также выступают в роли организующего звена кольцевой композиции романа.
Общепризнанным в отечественном и мировом чеховедении является положение о том, что художественная деталь как лингвопоэтический прием, микрообраз, средство передачи фактуальной / концептуальной / подтекстной информации — особо значимая черта идиостиля Чехова. Цель настоящей статьи — выявление и описание лингвопоэтических приемов введения деталей в текст, их актуализации или элиминации, эволюции значений и функций изобразительных подробностей. Анализ проведен на материале рассказа Чехова «Учитель словесности». Основным предметом рассмотрения стала лингвопоэтика создания ансамбля внешних и психологических деталейподробностей, деталей-символов и деталей-транспозитов в каждом из двух смысловых блоков рассказа. Особое внимание уделено анализу образования и функционирования деталей-транспозитов, то есть подробностей в их контекстуально обусловленной семантической и функциональной эволюции. Применение комплексной методики исследования, сочетающей функционально-семантический, контекстологический, интерпретационный виды анализа, позволило прийти к выводу о доминирующей роли разнотипных художественных деталей в формировании и экспликации содержательно-концептуальной информации рассказа Чехова «Учитель словесности»
Пасхальный архетип с лежащей в его основе идеей Воскресения ориентирует человека на духовную реальность мира Горнего, требуя преображения души, тогда как рождественский архетип несет в себе идею воплощения Бога, чем обусловлена направленность литературы, базирующейся на этом архетипе, к земному изменению и земной радости. Рассматриваемый рассказ А. Варламова отличает обращение к сюжету о блудном сыне, который, по мнению И. А. Есаулова, является пасхальным в своей основе, имея трехчастную композицию «сотворение (благоденствие)—грехопадение (искушение / испытание) — воскресение». Пасхальный архетип воплощается также посредством обращения автора к агиографической традиции – житийной топике, мотивам испытания и искушения, «умного сердца», в ориентации образа главной героини на образ Христа, что выражается в кротком несении ею поругания. Рождественский архетип реализуется в многоуровневом символе звезды, который становится прообразом Рая и вечной жизни. Символика образа звезды усложняется, сочетаясь с образом Лизы: девочка, как звездочка, способна указать путь к Богу, что находит отражение и в заглавии рассказа.
Анализируются литературные абионимы, относящиеся к местам обитания героев трилогии «Люди как боги» советского писателя-фантаста второй половины XX в. Сергея Снегова. Отмечается, что космические объекты Солнечной системы в романе имеют названия, взятые из реального мира. Напротив, пространство враждебных человечеству сил отличается вымышленными наименованиями, которые отражают специфику жизненной философии представителей этих сил и их разрушительной деятельности в космосе. Исследуется семантика других именований из вымышленного мира фантастической трилогии. Сформулирован вывод о том, что ономастическое пространство трилогии связано с картиной мира писателя, моделирующего возможный путь развития человеческой цивилизации, основанный на приоритете нравственного закона. Литературные абионимы выполняют идейно-эстетическую функцию в тексте и одновременно наделяют его дополнительными смыслами, способствуя целостному восприятию художественной реальности
Уточняется употребление термина «идиоматичность» в его оценочном значении применительно к переводу. Идиоматичность рассматривается с точки зрения соблюдения нормы узуса как категория, обеспечивающая естественность звучания переводного дискурса. На примере переводных текстов показаны результаты, к которым приводит умение или неумение переключить коды в идиоматичном режиме. С применением методов интроспекции и привлечением корпусных данных сделана попытка прояснить природу когнитивных сбоев, возникающих при несоблюдении узуальных норм и разрушении ожидания в восприятии переводного текста. Оппозицию «идиоматичный» — «неидиоматичный» можно считать необходимой и достаточной в оценивании качества перевода
Категория жалости в текстах двух инклингов — К. С. Льюиса и Дж. Р. Р. Толкина — рассматривается в контексте этической бинарной оппозиции «добро и зло». Льюис писал «Расторжение брака» с целью опровергнуть известную художественную идею Уильяма Блейка о плодотворном союзе Рая и Ада, олицетворяющем творческое смешение добра и зла и, как следствие, размытие границ основных этических категорий, проявляющееся в моральном релятивизме человека ХХ и, пожалуй, ХХI в. Жанр «Властелина колец» Толкина можно определить как эпическое фэнтези, посвященное вечной борьбе добра и зла. Противостояние двух членов интересующей нас этической оппозиции — в центре повествования Толкина. В обоих рассматриваемых произведениях добро и зло не относительные категории, присущие воспринимающему сознанию, но бытийные категории мироустройства. Для человеческого разума эта бинарная оппозиция является, по мысли Льюиса, «ключом к пониманию Вселенной». Метод сопоставительного анализа позволяет выявить единство и в то же время различия в репрезентации категории жалости в творчестве двух инклингов. В аспекте соотнесенности с базовой этической оппозицией анализируется категория жалости в текстах Льюиса и Толкина, рассматриваются различные значения (модели) жалости, выявляется специфика раскрытия этой категории в сюжетах «Властелина колец» и «Расторжения брака»
Исследуется лингвокультурная специфика и прагматическая функция концепта «единство в многообразии» в стихотворении П. Б. Шелли «Love’s philosophy». Вербальные репрезентации указанного концепта рассматриваются сквозь призму внутреннего мира лирического героя произведения. Междисциплинарный подход к анализу лексических единиц, используемый в статье, определяет рассмотрение языкового материала в контексте смежных с лингвистикой дисциплин: лингвокультурологии, литературоведения, психолингвистики и философии. Анализ лексического материала стихотворения проведен с привлечением методов сплошной выборки, концептуально-фреймового анализа, семантико-когнитивного анализа, а также описательного контекстуального и интерпретационного методов. На основе изучения вербального содержания фреймовых структур, репрезентирующих концепт «единство в многообразии» в рамках индивидуально-авторской концептосферы П. Б. Шелли, фреймовая структура концепта описывается как представленная фреймами «природа» и «взаимодействие», последний из которых, в свою очередь, репрезентируется субфреймами «наличие взаимодействия» и «отсутствие взаимодействия». Делается вывод об особой смыслообразующей функции рассмотренного концепта, являющегося когнитивной доминантой стихотворения «Love’s philosophy» и корреспондирующего с религиозно-философской идеей поэта о единстве всего живого в его бесконечном многообразии
Прослеживаются жанровые особенности «музыкального» ноктюрна, использованные К. Исигуро в прозаических «рассказах» (спектр тем, связанных с особенностями музыкальной биографии главного персонажа-музыканта, своеобразная музыкальность пейзажных описаний, жанровая специфика, особенная атмосфера, присущая ноктюрну, и пр.) и позволяющие, с одной стороны, идентифицировать их с музыкальными произведениями одноименного жанра, а с другой – выявить литературно-художественное своеобразие «музыкального рассказа» как такового. Рассмотрение музыкальной интермедиальности и специфики ее вербальной организации в рассказе Исигуро «Ноктюрн» позволяет охарактеризовать и более широкий спектр приемов передачи «музыкальности» текста как его жанро- и структурообразующей черты
Рассматриваются интермедиальные связи эссе Б. Мициньского «Портрет Канта» с живописью как «пространственным» видом искусства. Эссеист полемизирует с Лессингом как автором трактата «Лаокоон», рассматривая живопись и поэзию в их тождестве. Определяется роль портретных и предметных деталей в структуре текста. Показана особая изобразительно-выразительная функция литоты, служащая идее пространственного упорядочивания мира, которой, по мнению Мициньского, была подчинена жизнь и философия Канта. В художественном пространстве эссе кардинальную роль играет принцип непрерывности, состоящий в сближении далеких друг от друга философских и художественных текстов. Интертекстуальный континуум образуется с помощью диалогических связей между разными эпохами и национально-культурными традициями, в том числе древнегреческой, английской, французской, русской, польской. Особое место в смысловой структуре эссе «Портрет Канта» занимает эпиграф — стихотворение одного из известнейших польских поэтов ХХ в. Ярослава Ивашкевича, посвященное Канту и представляющее собой поэтический парафраз знаменитой максимы Канта из заключения «Критики практического разума». Созерцание звездного неба и осознание морального закона сопряжены у Ивашкевича с пессимистически-катастрофической тональностью страха и ужаса. Модификация кантовской картины мира у Ивашкевича опосредованно связана с рецепцией экзистенциальной философии Кьеркегора и Достоевского. Принцип одновременности, являющийся основой моделирования пространства в эссе Мициньского, образует перекличку с основными идеями эссе Я. Э. Голосовкера «Достоевский и Кант», в котором проводится связь между антиномиями Канта и контроверсивным складом мышления братьев Карамазовых — Ивана и Дмитрия
Ставится проблема творческого восприятия поэзии Маяковского в лирике поэта, барда Михаила Анчарова (1923—1990). Анчаровское поэтическое поколение, формировавшееся в 1930—1940-е гг., испытало на себе сильное влияние классика советской литературы. В лирике Анчарова влияние Маяковского (более всего — его раннего творчества) проявляется на различных уровнях: на уровне характера лирического героя — независимого и экспрессивного, особенно в любви («Пыхом клубит пар…», «Цыганочка»), в урбанистических мотивах, теме трагической затерянности человека в огромном городе («Песня о низкорослом человеке…»), в антимещанской теме («Антимещанская песня», «Рынок»), обнаруживающей у Анчарова свою неоднозначность, а также на уровне отдельных тем и мотивов (социальная и расовая несправедливость в «мире капитала»; лирический герой и «ледяная» земля, за которую он воюет). Анчаров не раз упоминает имя Маяковского, цитирует его стихи и высказывания о творчестве в своей прозе и в интервью