Перед современной уголовно-правовой наукой остро стоит проблема поиска нового подхода к научно-методическому обеспечению эффективности уголовной политики. Актуальность этой проблемы обусловлена рядом обстоятельств: с одной стороны, нарастающими недостатками уголовного законодательства (в числе которых избыточная и дублирующая криминализация, разбалансированность санкций, сверхдинамизм и бессистемность изменений, недостатки законодательной техники, внутриотраслевая и межотраслевая несогласованность, излишняя политизированность и активность использования уголовноправовых средств в решении текущих социальных проблем), а с другой стороны, зачастую умозрительным и формально-юридическим подходом науки к критике и предложениям по совершенствованию уголовного законодательства. В связи с распространенностью законотворческих дефектов необходимы разработка и принятие концепции уголовно-правовой политики, но это не решает проблему качества уголовного закона по существу. Содержательное ее решение, по нашему мнению, заключается в новом для науки и практики триедином законосообразном подходе, включающем в себя законосообразное понимание уголовного права, законосообразную концепцию и реализацию уголовно-правовой политики, законосообразный уголовный кодекс, который позволит обеспечить их системность, взаимообусловленность и эффективность. Данный подход имеет не только отраслевое, но и межотраслевое, а также общетеоретическое значение и может служить основой законосообразного правопонимания и законосообразной правовой политики (концепция «право как законосообразность»).
В статье исследуется эволюция концепции уголовной ответственности через призму взаимодействия фундаментальных категорий уголовного права: преступление; лицо, совершившее преступление; уголовная ответственность. В этом ракурсе рассматривается историческое развитие уголовно-правовых доктрин от классической школы до современных представлений. Особое внимание уделено концепту опасного состояния личности, разработанному антропологической и социологической школами. Проводится сравнительный анализ умеренного и радикального подходов к определению оснований применения уголовно-правовых мер. Раскрывается реализация этих концепций в советском уголовном законодательстве 1920‑х гг. Демонстрируется трансформация представлений об уголовной ответственности в советский период, включая переход от радикальных идей социологической школы к традиционному пониманию преступления как основания уголовной ответственности. Выявлено, что радикальные попытки обоснования уголовной ответственности за потенциальную опасность личности были отвергнуты как противоречащие идее свободы человека. Результаты исследования показывают, что в современном российском уголовном праве основанием ответственности выступает исключительно общественно опасное деяние. Данные о личности преступника признаются значимыми при определении мер уголовно-правового воздействия. Выводы подтверждают необходимость дифференцированного подхода к основаниям и мерам уголовноправового воздействия, где деяние выступает определяющим фактором, а характеристики личности — дополнительным критерием.
В статье рассматриваются вопросы международно-правового регулирования материнских отпусков на универсальном и региональном уровне. Исследование в основном касается таких условий материнских отпусков, как продолжительность и оплачиваемость. Отмечается, что на универсальном уровне международно-правовое регулирование данных отпусков в рассматриваемой части характеризуется, с одной стороны, наличием положений актов ООН, носящих в большей мере абстрактный (общий) характер, с другой стороны, действием актов МОТ, положения которых обладают определенной степенью конкретизации и детализации. Обращается внимание на постепенное повышение международных трудовых стандартов в части продолжительности и оплачиваемости материнских отпусков (прежде всего в рамках МОТ), реализуемое путем включения более прогрессивных положений сначала в рекомендательные акты, а затем в акты договорного (юридически обязывающего) характера. Проводится сравнительно-правовой анализ норм российского законодательства с отдельными положениями Конвенции МОТ № 183, формулируется вывод о том, что в части продолжительности и оплачиваемости материнских отпусков нормы российского законодательства не просто соответствуют Конвенции МОТ № 183, а закрепляют более высокий уровень трудовых прав и гарантий для женщин.
Конституционным основам института несостоятельности (банкротства) детального и предметного внимания в российской науке пока не уделялось. Это связано с объективными причинами: Конституция РФ не упоминает о банкротстве в принципе, а в законодательстве о банкротстве нет главы или статьи, посвященной основным началам правового регулирования данного института. Тем не менее динамика развития общественных отношений в сфере банкротства, правовые коллизии и фундаментальные проблемы правоприменительной практики актуализируют вопрос о средствах достижения полноты конституционноправового регулирования. Существует объективная необходимость в конституционализации процессуального порядка рассмотрения дел о банкротстве. Однако это обстоятельство ставит перед наукой целый ряд вопросов: о понимании конституционализации как правового явления, о ее сущностных признаках в общественных отношениях в сфере банкротства, о роли Конституционного Суда РФ и иных судебных органов. Свидетельство актуализации вопроса о конституционализации процессуальной формы рассмотрения дела о банкротстве — ставшие частыми обращения Конституционного Суда РФ к проблематике конституционных основ общественных отношений в сфере несостоятельности. Обобщая роль органа конституционного правосудия, автор приходит к заключению, что стратегическая задача конституционного контроля состоит в формировании судебных доктрин банкротного права — системы методологических подходов, обеспечивающих эффективность и конституционную обоснованность правоприменения. В статье уделяется внимание и тенденциям судебно-арбитражной практики по делам о банкротстве, в которой процесс конституционализации заявляет о себе всё более конкретно.
Опираясь на зарубежные исследования, отечественную судебную практику, статистические данные и данные опросов, автор приходит к выводу о важности факторов, не являющихся непосредственным предметом судебного исследования, но имеющих значение для этой категории споров. Пациенты не считают право защищенным, не получив извинений в случае нарушения их прав, а также полагают необходимым принятие мер, предотвращающих сходные ошибки. Таким образом, в медицинских спорах важна защита публичного и общественного интереса, которая связана с идеей устранения медицинских ошибок в отношении третьих лиц в будущем. В зарубежных правопорядках подобные проблемы решаются посредством введения внесудебного урегулирования споров. Для исследуемых порядков характерны следующие черты: частный порядок урегулирования медицинских споров существует в качестве специализированной институции; арбитрами выступают юристы и врачи; информация о конфликте и о результатах его рассмотрения доводится до сведения лиц, полномочных принимать решения о профессиональной деятельности врачей (лицензировать их деятельность и т. д.). Выделены особенности обязательного и факультативного претензионных порядков в отношении медицинских споров в России, отмечены проблемы досудебного урегулирования требований о возмещении морального вреда. В настоящее время пациенты предпочитают обращение к контролирующим органам. Автор выступает с инициативой ввести единый внесудебный порядок рассмотрения споров, для чего необходимо создать специализированные региональные комиссии, действующие за счет отчислений страховых и медицинских организаций, и вносит предложения по организации работы этих комиссий.
Предметом настоящего исследования является вопрос о том, переходят ли к покупателю требования о привлечении к субсидиарной ответственности права требования кредитора к должнику, а также права, обеспечивающие исполнение обязательства должником, и иные связанные с ними права в случае продажи (уступки) должником требования о привлечении к субсидиарной ответственности контролирующего должника лица. Поводом для данной статьи послужила практика Верховного Суда РФ, в которой со ссылкой на солидарный характер соответствующих требований сделан вывод о переходе указанных прав в совокупности одновременно с продажей требования к привлеченному к субсидиарной ответственности лицу. В целом такой подход мотивирован необходимостью решения проблемы двойной ответственности (двойного взыскания), возникающей, по мнению Верховного Суда РФ, в случае изолированной уступки соответствующего требования. В статье критикуется подход Суда и обосновывается альтернативная точка зрения, в том числе исключающая проблему двойной ответственности должника и привлеченного к субсидиарной ответственности лица.
В статье проанализированы особенности законодательного закрепления понятия и обязательных условий трудового договора. Обосновывается тезис о том, что действующее законодательство не устанавливает в понятии трудового договора ни одного обязательного признака, без внесения которого его нельзя заключить и по которому его можно отличить от гражданско-правовых договоров, заключаемых с целью использования труда человека. Обосновывается также нецелесообразность и даже вредность, в том числе для экономической безопасности государства, законодательного закрепления возможности суда признавать трудовыми надлежащим образом оформленные гражданско-правовые договоры. Показаны негативные последствия для защиты прав и законных интересов работников закрепления в ст. 309.2 ТК РФ права многочисленных микропредприятий и некоммерческих организаций не принимать локальные нормативные акты, а все условия трудовых отношений вносить в трудовой договор. Обосновывается негативное влияние на статистику трудовых споров по поводу наличия трудовых отношений положения ст. 16 ТК РФ о возникновении трудовых отношений на основании фактического допуска работника к работе с ведома или по поручению работодателя. Предложены пути решения вышеуказанных проблем в законодательстве и практике его применения и сформулированы понятия «трудовой договор» и «трудовые отношения», которые целесообразно предусмотреть в ТК РФ. Предлагается также исключить из Кодекса ст. 19.1 и отдельные части ст. 11, 15, 16 и 67.
В статье рассматриваются малоизученные вопросы теории права: молчание законодателя, закрытые законодательные перечни, а также «открытие» этих списков с помощью доктрины contra legem или восполнение посредством доктрины extra legem. В целях уточнения терминов автор выделяет два проявления законодательного молчания (законодательного пробела): упущение и сознательное молчание законодателя. Законодательный пробел является не только следствием упущения, но и результатом сознательного молчания законодателя. В статье выдвигается идея презумпции законодательного упущения, согласно которой если отсутствуют фактические данные о сознательном неурегулировании отношений законодателем, то необходимо исходить из опровергаемой презумпции, что неурегулирование этих отношений стало следствием упущения (ошибки) законодателя. Презумпцию законодательного упущения можно опровергнуть фактическими данными, подтвердив сознательное молчание законодателя. В условиях презумпции законодательного упущения этот пробел восполняется на основе доктрины развития права extra legem. Иная ситуация с закрытыми списками. Автор, имея в виду специфику техники закрытых перечней (имплицитный запрет на совершение юридических действий с неперечисленными элементами), отмечает, что в случае закрытых списков действует не презумпция законодательного упущения, а презумпция сознательного молчания законодателя. Если в случае с закрытыми перечнями презумпция сознательного молчания законодателя не была опровергнута, то этот список можно «открыть» по велению принципов права и включить в него новый элемент на основе доктрины развития права contra legem.
В статье рассмотрены вопросы места и роли судебной доктрины в российском правопорядке, который идет к новому типу правовой коммуникации и нормативности. Предметом исследования являются догматические, системные, процессуальные, культурно-исторические, правоидеологические аспекты судебной доктрины как элемента российского правопорядка. Представлены исторические основания судебной мыследеятельности в России, корни дихотомии судебного и законодательного порядка социального регулирования. Делается вывод о ключевой роли суда в развитии отечественных государственности и правосознания, раскрываются черты судебной доктрины как важнейшего источника российской правовой идентичности. Характеризуется динамика российской судебной доктрины в XX в. и ее специфичные черты в XXI в. Раскрыты признаки современной процессуальной эпохи в виде нового соотношения судебных и несудебных порядков защиты права; перехода от разрозненных процессуальных инструментов к единому комплексу социального действия права, гибридным моделям активности суда. Обосновывается тезис, что судебная доктрина — центральная часть российской судебной практики; аргументируется вывод об утрате актуальности споров о прямой правотворческой функции суда. Делается предположение об изменении подходов к понятию формы права, которая в настоящее время включает множество регуляторов технической и комплексной политико-правовой природы. Раскрыты роль судебной доктрины как инновационного элемента правопорядка; ее правоидеологические аспекты, включая соотношение с наднациональными юрисдикционными концепциями. Выявлены тенденции развития судебной доктрины в России.
В статье определяется место юридической идеи в предметной области истории политических и правовых учений. Доказывается, что юридическая идея в истории учений о государстве и праве — это форма теоретического познания в истории явлений политики, государства и права, отражающая знание, оценку и преобразование государственно-правовой действительности. В составе юридической идеи выделяются знаниевый, оценочный и прикладной компонент. Юридическая идея является составной частью политико-правового учения или теории. Юридическая идея в правовой концепции прошлого образует системообразующую конструкцию, лежащую в ее основании. Юридические идеи составляют само существо правовой доктрины, определяют ее структуру. Политико-правовая доктрина как познавательное средство в истории политических и правовых учений способна отразить наиболее основополагающие юридические идеи в целях их объяснения в виде целостной структуры, построенной на современном знании правоведения. Знаниевый компонент юридических идей отражается в понятийно-категориальной составляющей доктрины, оценочная и преобразовательная часть юридических идей находятся в программной части политико-юридической доктрины. Значимость исследования юридических идей состоит в возможности упорядочения знания о формах исторического познания государственно-правовых явлений, а также в адекватной интерпретации как отдельных юридических мыслей прошлого, так и совокупности юридический идей, образующих политико-правовую доктрину.
Статья продолжает теоретическое освещение подходов к обширной и интенсивно актуализирующейся теме судебной доктрины (Ануфриева Л. П. Понятие «судебная доктрина» в отечественном правоведении (некоторые общие заметки) // Lex russica. 2021. № 12. С. 96–107). Непосредственным предметом рассмотрения в настоящем исследовании выступает отечественная судебная доктрина применения принципов и норм международного права (иногда называемая судебной доктриной международного права). Российская судебная доктрина применения основных принципов и норм исследуется с позиций выявления ее сущности на фоне присутствия в литературе ряда других словосочетаний: «международноправовая доктрина», «судебная доктрина международного права», «международная судебная доктрина» (трактуемая как доктрина международного права, которая создается международными судами, арбитражами и иными органами разрешения межгосударственных споров). В свете этого важна дифференциация «международной» и «национальной» судебных доктрин международного права как различающихся категорий. Кроме того, представляется, что, когда речь идет об обращении судебных органов к международному праву, судебную доктрину отдельного государства целесообразно именовать национальной судебной доктриной применения принципов и норм международного права, хотя терминологически предлагаемое обозначение нельзя назвать устоявшимся. Однако в какую бы словесную форму ни облекалось рассматриваемое явление, нужно исходить из того, что судебная доктрина применения принципов и норм международного права, во-первых, нуждается в дефиниции; во-вторых, имеет относительно недавнюю историю и, в-третьих, имплицитно подразумевает вхождение в виде составной части в судебную доктрину конкретного государства вообще, рассматриваемую через призму его правовой системы.
Анализируются общие закономерности взаимодействия национальных и международных территориальных подходов к охране природы. В качестве иллюстративного материала представлена практика охраны объектов всемирного природного наследия. Констатируется значительный исторический опыт в использовании территориальных мер охраны природы и неизбежность интернационализации их использования после формирования национальных государств. Обосновывается территориальный характер режима охраны всемирного природного наследия, демонстрируется необходимость его реализации в национально-правовых формах охраны природы. Показан генезис классификации современных особо охраняемых природных территорий на международном уровне, выявлены противоречия, связанные с признанием их социальной роли. Полученные выводы соотнесены с развитием системы охраны всемирного наследия, констатировано усиление дискурса прав местных сообществ на использование уникальных природных объектов, установлено преобладание особо охраняемых природных территорий как национальной формы правовой охраны объектов всемирного природного наследия. Исследовано международно-правовое понятие «другие эффективные природоохранные меры на порайонной основе», продемонстрирован его потенциал для сохранения биоразнообразия и оценены возможные риски, связанные с ослаблением режима охраны объектов всемирного природного наследия. Как пример сложного случая организации территориальных подходов к охране природы рассмотрен режим центральной экологической зоны Байкальской природной территории. Определено его место в системе анализируемых категорий, показаны способы совершенствования охраны объекта всемирного наследия «Озеро Байкал», критически оценивается предложение о создании федеральной территории в его границах. Отстаивается необходимость признания центральной экологической зоны Байкальской природной территории особо охраняемой природной территорией sui generis.