Статьи в выпуске: 10
Статья посвящена проблемам реконструкции иконографии художественного янтаря в условиях неполной сохранности элементов декора произведения искусства. В качестве объекта исследования выбран янтарный ларец второй половины XVII в., изготовленный по бескаркасной технологии прусскими мастерами, — популярный предмет дипломатических подношений и коллекционирования. Рассмотрена история атрибуции как оригинала из собрания Государственного художественно-архитектурного дворцово-паркового музея-заповедника «Царское Село», так и его творческого повторения, выполненного в 1979 г. для Калининградского областного музея янтаря. На основе анализа выявленных текстовых и изобразительных источников показана связь между изображением и текстами: фрагментами Священного Писания, богословских концепций, а также эмблематических и «иконологических» сочинений, оказавших влияние на развитие иконографических сюжетов. С учетом упомянутых в реестрах элементов декора янтарного ларца предложена и обоснована новая трактовка его иконографии: скульптура на крышке, венчающая композицию предмета, может быть идентифицирована как аллегорическое изображение одной из христианских добродетелей — надежды. Определены атрибуты персонификации надежды, выявлены их источники и реконструирован контекст использования. Обоснованы возможные варианты упомянутых, но утраченных в настоящее время атрибутов. Особое внимание уделено связи визуального содержания аллегории и его контекста. Показана востребованность аллегории надежды — распространенного в европейском изобразительном и декоративно-прикладном искусстве иконографического сюжета — в оформлении янтарных изделий прусскими мастерами янтарных дел XVII–XVIII вв. Декор янтарных произведений искусства, отправляемых из Пруссии в качестве дипломатических даров, не был случайным. Его научная интерпретация — основа дальнейшего исследования предмета, предпосылка его узнаваемости в литературных и архивных источниках.
Статья посвящена Новому Завету в драгоценном окладе — изданию московской печати 1702 г., преподнесенному блюстителем патриаршего престола митрополитом Рязанским Стефаном Яворским новорожденному царевичу Петру Петровичу, появившемуся на свет 28 октября 1715 г. В 1881 г. книга была вложена в ризницу Спасского собора Зимнего дворца. И издание, и его оклад принадлежат культуре петровского времени. Украшение книги датируется временем между 1702 и 1715 г. Подарок, сделанный царевичу, тесно связан с биографией рязанского митрополита, известного своими «словесными дарами» царю — проповедями, прославляющими Петра I, а также в качестве кти - тора — заказчика храмовой утвари и икон. Дата поднесения Нового Завета (12 ноября 1715 г.) близка времени письма Стефана Яворского к Петру (14 ноября), содержащего поздравления с рождением сына и просьбу отпустить его на освящение главной церкви будущего Нежинского монастыря, «в ней же и о новорожденном царевиче принесется умилостивительная Богу жертва». Драгоценный подарок — Новый Завет 1702 г. издания в изысканном окладе, очевидно, должен был усилить ходатайство рязанского митрополита. Исключительные по выразительности живописные вставки на окладе, созданные одним из лучших московских иконописцев, свидетельствуют о блюстителе патриаршего престола как о тонком ценителе иконописи. Дробницы с оплечными изображениями евангелистов и Распятием Христовым исполнены в традициях иконописания Оружейной палаты и принадлежат к памятникам ведущего стилистического направления в живописи Москвы конца XVII — начала XVIII в. Общая композиция декорации оклада Нового Завета, предназначенного для личного использования, восходит к оформлению роскошных богослужебных Евангелий.
Статья посвящена введению в научный оборот книги-альбома «Хореографiя» В. И. Степанова, хранящейся в Кабинете истории русского балета имени М. Х. Франгопуло Академии Русского балета имени А. Я. Вагановой, не упоминавшейся ранее в научной литературе и мемуаристике. Установлено, что труд является методическим пособием и фотографическим «ключом» к системе записи танца В. И. Степанова. В исследовании выявлено, что в возрасте 15 лет, будучи воспитанником Санкт-Петербургского Императорского театрального училища, он начал ассистировать преподавателям в репетиционном процессе в рамках сценической практики, что стало отправной точкой в разработке его танцевальной нотации. Выдвинута гипотеза о влиянии идей Ж.-М. Шарко и его фотографической методики записи движений на формирование книги-альбома «Хореографiя», определена дата ее создания в период преподавания В. И. Степановым его системы записи танца в Санкт-Петербургском Императорском театральном училище. В ходе работы проведена реконструкция биографии Е. А. Кузьминой, выпускницы Санкт-Петербургского Императорского театрального училища, позирующей на фотографиях книги-альбома. Иллюстративные материалы «Хореографiи» могут использоваться для интерпретации программы Степанова по классическому танцу 1895 г. Об этом свидетельствует проведенный формально-стилистический анализ фотографий семи позиций рук и arabesques, позволяющий выявить отличительные особенности эстетики классического танца конца XIX в. Приведенные в «Хореографiи» фотографии представляют ценность как уникальный систематизированный иллюстративный учебник по классическому танцу этого времени
Анализируются типологическое многообразие и художественно-выразительные средства деревянной церковной архитектуры Каргополья XVII–XVIII вв. — одного из наиболее интересных регионов Русского Севера. Рассмотрение конфигураций покрытий основных объемов продемонстрировало самое широкое бытование в Каргополье различных способов венчаний. Кубоватые храмы Каргополья представляют собой значительную часть памятников этого типологического подвида, локализованного также в Нижнем Поонежье и Южном Беломорье. Одновременно в Каргополье прослеживается концентрация храмов с клинчатой кровлей и бочечным верхом. При изучении объемно-пространственных решений установлено, что восьмериковые церкви Каргополья заметно выделяются на фоне таких универсальных и внерегиональных композиций, как «восьмерик на четверике с трапезной» или крещатые церкви. Башнеобразные храмы, как и шестериковые колокольни Каргополья, можно рассматривать и на фоне фортификационного зодчества Поонежья, получившего в XVII столетии мощный импульс в связи со строительством Каргопольского, Усть-Мошского и Турчасовского острогов. Каргопольские трапезные «со свободной связью» также становятся своеобразным локальным феноменом. Основной чертой ансамблевого характера каргопольской архитектуры является связанность воедино составных элементов с помощью папертей, галерей и переходов. Проведенное исследование своеобразия деревянного церковного зодчества Каргополья XVII–XVIII вв. позволяет сделать вывод о единстве и преемственности ярко выраженных локальных черт и приемов. Натурные обследования памятников и привлеченные архивные источники по истории храмостроительства Каргополья свидетельствуют о колоссальном творческом потенциале, который был в полной мере реализован в течение XVII–XVIII столетий в живописном многообразии форм как отдельных памятников, так и общих ансамблевых решений. Не менее важно и то, что каргопольская традиция не осталась замкнутой в себе. Ее распространение на смежные регионы и переплетение с архитектурой Нижнего Поонежья и Поморья масштабируют архитектуру Каргополья и делают ее одним из наиболее ярких и крупных явлений в широкой панораме памятников деревянного зодчества всего Русского Севера.
С каждым годом тема женского искусства становится все более актуальной: растет интерес как к творчеству художниц в целом, так и к отдельным личностям. Софонисба Ангвиссола — важная фигура для понимания общей проблематики женского творчества XVI в. благодаря множеству документальных свидетельств и довольно большому живописному наследию. В России художница малоизвестна, а информация о ней в отечественных работах в основном носит весьма обобщающий характер и часто содержит неточности и ошибки, что и определяет актуальность исследования. Целью статьи является анализ историографии творчества С. Ангвиссолы, которая позволит определить современное состояние дел в понимании темы, а также выявить проблемы и перспективы, связанные с рассмотрением ее искусства, которое по-разному оценивалось с момента первого упоминания в литературе. Биографы XVI–XVII вв. в основном отзывались о ней в довольно возвышенном тоне. Искусствоведы-знатоки, не умаляя ее мастерства, отмечали, что она слишком много заимствовала у других художников. С расцветом феминистского искусствоведения ракурс взгляда на творчество С. Ангвиссолы изменился в сторону большего восхваления. В современной литературе появляются научные работы, которые демонстрируют новые аспекты и подходы для исследования творчества художницы: фактор художественного образования в ее произведениях, степень влияния разных мастеров, особенности пребывания в Испании, художественная специфика автопортретов. Всестороннее изучение искусства С. Ангвиссолы позволяет не только выявить художественные особенности ее работ, но и рассмотреть социально-культурный контекст, в котором она жила и работала. В условиях развития современного искусствознания, которое отличается значительной популярностью гендерных исследований, взвешенность подхода к биографии и творчеству художницы оказывается необходимым качеством ученого для корректного осмысления ее места в истории искусства.
Статья посвящена научному наследию выдающегося советского искусствоведа Ю. И. Кузнецова и имеет целью показать вклад ученого в исследование фламандского и голландского искусства XVII в., которое было главной сферой его профессиональных интересов. Прослежен его путь в науке на протяжении 30 лет, выделены и охарактеризованы тематические направления его исследований, показано значение трудов Кузнецова для развития отечественной нидерландистики. Будучи блестящим мастером атрибуции, он установил авторство многих голландских картин в собрании Эрмитажа, где работал с 1947 г. до своей смерти, и в фондах региональных российских музеев. Ему принадлежат исследования о творчестве Н. Кнюпфера, А. ван Остаде, Я. Стена, Н. Берхема и других представителей итальянизирующего направления в голландской живописи (которое он одним из первых среди отечественных и зарубежных искусствоведов оценил по достоинству за живописное мастерство). Классическим примером комплексного изучения произведения искусства стала его монография о «Данае» Рембрандта (1970). Сочетание стилистического и иконографического анализа, результатов технико-технологических исследований, привлечение биографических данных позволили окончательно идентифицировать сюжет этой картины и раскрыть ее историю, связанную с творческой эволюцией и частной жизнью художника. С не меньшим успехом Кузнецов занимался изучением фламандского и голландского рисунка. В этой части его наследия выделяются работы о рисунках Рубенса (1965, 1974) и единственная в отечественной науке книга, охватывающая развитие рисунка в Нидерландах XV– XVII вв. (1981). Также Кузнецов был организатором ряда выставок, посвященных мастерам Фландрии и Голландии, автором путеводителя по голландской экспозиции Эрмитажа. Методология его работ соединяет пристальное внимание к конкретным произведениям с широтой историко-культурного взгляда, интересом к творческим связям и взаимовлияниям. Делается вывод о том, что по своей интенсивности, разнообразию тематики и незаурядным результатам научная деятельность Кузнецова представляет одну из важнейших страниц в историографии фламандского и голландского искусства.
A series of two articles offers an interpretation of the two portraits of Catherine II in Russian dress painted by Vigilius Eriksen and Stephano Torelli in the light of the conceptual fields of the terms “people” (French)/“Volk” (German) which was translated into Russian, as Ingrid Schirle revealed, as “народ” implying sociological meaning and “nation” (French)/“Nation” (German) translated into Russian as “государство” or “отечество”. A present paper examines Vigilius Eriksen’s portrait. Comparison with period visual material together with newly discovered textual evidence categorically proves that Vigilius Eriksen’s portrait, as well as Russian court dress, offers an image of boyar attire, though the elements perceived as Russian were, as shown by Svetlana Amelekhina and Daniel Green, characteristic for both pre-Petrine elite dress, some types of period folk dress and some even for European dress. Such dress implies and glorious centuries-long history of the state — the same ideas as those promoted in academic history painting. The paper offers analysis of the artistic traits of Eriksen’s portrait and ways of dissemination of the portrait which make it an efficient instrument of implementing Catherine’s idea
Icon painting has been one of the most important aspects of the cultural heritage of Romanian Armenians, contrasting with historical Armenia, where icon paintings were not widespread. Among more than ten iconographic forms of St. Gregory popular in Armenian art of the 18 th century, only three are found in the icons created in Romania. The most common of these three forms created in Romanian-Armenian art, similar to Armenia itself and the Armenian colonies of the Diaspora, depicts the baptism scene of the Armenian royal family. Comparable icon paintings in the Romanian environment depict King Tiridates III of Armenia, Queen Ashkhen, and Princess Khosrovidukht kneeling before the Illuminator. In contrast to Armenia, the tortures of Gregory the Illuminator were often depicted in European art. In the 18 th –19 th centuries, a group of icons was also created in the Romanian-Armenian church environment, illustrating St. Gregory’s tortures and the martyrdom of St. Hripsime. Romanian-Armenian art portrays several biblical and pan-Christian worshipful saints as intercessors before the Mother of God, including St. Gregory. Alongside other saints of the General Church, St. Gregory served as the intercessor of the Armenian people. The Romanian-Armenian icons of Moldova exhibit a diverse range of styles, reflecting the various influences from Eastern European Orthodox and Catholic art during the 17 th to 19 th centuries. This article delves into the distinctive features of each iconographic type, comparing their versions within the same theme to unveil commonalities and differences. Details of the icons dedicated to St. Gregory’s life are described and analyzed based on biographical narratives
Среди нотных материалов фонда Н. А. Римского-Корсакова, хранящегося в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки, вызывает особый интерес рукопись No 344. Этот источник включает эскизы и законченные сочинения, из которых три фуги до настоящего времени не изданы. Исключение составляет Прелюдия G-dur, впервые опубликованная в томе 49 (А) «Полного собрания сочинений» Н. А. Римского-Корсакова. Записи автографа No 344 относятся к плодотворному периоду творчества композитора — середине — концу лета 1897 г. Сочинения, работа над которыми шла в это время (в том числе опера «Моцарт и Сальери», Квартет G-dur и Трио c-moll), нашли специфическое отражение в содержании автографа. Настоящая публикация включает анализ рукописи Ф. 640 No 344 и входящих в нее полифонических эскизов и композиций. Изучение эскизов и законченных сочинений данного автографа позволяет сделать вывод о том, что он не относится к учебным работам Римского-Корсакова, а записи в этом источнике соответствуют разным формам творческого процесса и представляют собой композиционные рукописи. Наблюдаемая в рукописи No 344 специфика сочинения полифонических композиций позволяет выделить среди материалов уникальный для автографов Римского-Корсакова комплекс нескольких разновидностей записей полифонических сочинений: эскизы (по большей части относящиеся к прекомпозиционной работе над фугами), контрапунктические пробы (термин М. Монич), аналитические материалы разных видов и фиксация полностью законченных сочинений. Во второй части статьи планируется представить специфически записанные в рукописи No 344 прелюдию И. С. Баха cismoll (I т. «Хорошо темперированного клавира» — BWV 849) и фугу из II части Реквиема Моцарта (KV 626/2) как жанрово-стилевые модели полифонического цикла Н. А. Римского-Корсакова «Прелюдия и фуга G-dur»
Статья посвящена истории создания фильма «Кавалер розы», снятого в 1925 г. режиссером Робертом Вине по одноименной опере Рихарда Штрауса и Гуго фон Гофмансталя. Особенностью фильма стало то, что к моменту съемок музыкальное сопровождение для него уже имелось. На основании оперной партитуры под руководством Штрауса его подготовили композитор Отто Зингер и дирижер Карл Альвин. Музыка оперы была сокращена и перекомпонована, дополнена другими сочинениями Штрауса (главным образом маршами, предназначавшимися для военных сцен). Фильм должен был приспосабливаться к музыкальному ряду, которому в этой кинопродукции принадлежала ведущая роль. В статье рассматривается соотношение оперы и фильма: трансформации фабулы, переосмысление характеров, изменения музыкальной партитуры. Фильм не является точным воспроизведением оперы. Хотя ее основные сюжетные мотивы сохранены, они преобразованы и обогащены новыми ситуациями. Самое заметное изменение — введение нового персонажа, Маршала. В фильме широко использованы возможности кино для показа разнообразных мест действия, флешбэков, массовых сцен на открытом воздухе. Оба наиболее сложных персонажа, Маршальша и Барон фон Окс, предстают в фильме психологически более заурядными. Его концовка, где объединяются три пары, решена в духе добропорядочного хеппи-энда. Для партитуры фильма очевидно стремление максимально сохранить музыкальные характеристики персонажей и отдельных ситуаций, а также важнейшие тональные центры оперы. Подобно опере, кинопартитуру объединяют сквозные темы, однако в фильме некоторые из них приобретают иной смысл: с характеристики персонажа акцент переносится на передаваемый темой аффект. Изменившееся соотношение музыки и действия в кадре порой приводит к переосмыслению поведения героев (Окс). Воссоздание в 2000-е годы фильма, считавшегося утраченным, позволяет оценить его как единственный в своем роде эксперимент эпохи раннего кинематографа