Публикации автора

В живописи Италии Гоголь стремился найти духовный противовес фольклорной бесовщине другого, малороссийского Юга, воплощенного в героинях цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831-1832) и повести «Вий» (1834), - и обнаружил источник такового. Поэтому в цикле «Арабески» (1835) ренессансный идеал Мадонны Рафаэля вернулся к античному эталону чувственной красоты, - которая в «Вечерах» и повести «Вий» виделась бесовством. Таким образом, живописность Юга в целом Гоголь оценил как угрозу духовного порабощения. Некий духовный исход подсказали художники-назарейцы, видевшие корни живописи Рафаэля не в античности, а в поздней иконописи. Во второй редакции повести «Портрет» (1842) религиозный идеал искусства предстал уже не итогом живописности Юга, олицетворенной в демоническом ростовщике, - ее антитезой.

    В творчестве Новалиса реакция немецкого романтизма на Просвещение была цивилизационной: негативами германского мира явились как французская монархия, так и республика. Лежащая в основе такой оценки философская позиция Новалиса развивала концепцию национальной культуры, которую движение «Буря и натиск» во главе с Й. Г. Гердером противопоставило французскому классицизму XVII–XVIII вв. Это подразумевало два типа культуры в Европе. Актуальным видится вопрос об исторических предпосылках такого взгляда. В гердеровском понимании культура народа формируется психологическим освоением природы в мифе и фольклоре, закрепляемым в языке. «Органичность» культуры делает ее исторически непрерывной, связывая фольклор с поэзией Средневековья и Нового Времени задачей личного и коллективного диалога с природой. Это скрепила фигура ученого мага Фауста, выбранная штюрмерами и Гете героем «шедевра», суммирующего национальный поэтический путь. Новалис возвел католицизм к культу земли, с которой коллективное «я» соединяла магия. Институтом такого соединения он видел «идеальную» Пруссию, чьих граждан объединяет самопознание в зеркале другого, а монарх объединяет народ и природу в качестве эзотерического мэтра. Французские же монархия и республика разъединяют народ, культивируя личный и сословный эгоизм. Й. Г. Фихте исторически обосновал взгляды Новалиса тем, что германские франки, подчинив Галлию, заговорили на местном диалекте латыни – чужом для них и галлов и потому не связывающем с природой. Предпосылки позиции Фихте обозначили Ж. Ле Гофф и Л. Карсавин, констатировавшие появление в результате римского завоевания Европы двух типов культур. Для национальных, сохранивших свои языки, а с ними – связь с доримскими мифологией и фольклором, привнесенные античная норма и христианство стали формами саморазвития. А для вновь возникших единств к западу от Рейна они стали фундаментом культурной конвенции.