Публикации автора

Статья посвящена исследованию маскарадов как социального и культурного феномена в эпоху правления Николая I. Автор рассматривает маскарады не только как развлекательные мероприятия, но и как сложные ритуалы, совмещающие властные сценарии, гендерные роли, социальные иерархии и индивидуальные характеры. Основное внимание уделяется трем типам маскарадов: придворным, аристократическим и публичным. Придворные маскарады (новогодние и июльские) служили инструментом демонстрации единства царя с народом и укрепления династического мифа. Аристократические маскарады, напротив, подчеркивали театральность и свободу самовыражения. Публичные маскарады, проводившиеся в Дворянском собрании и доме Энгельгардта, становились пространством для социальных экспериментов, где маски позволяли временно снять ограничения, налагаемые сословными и гендерными ролями. Автор анализирует маскарады через призму теории Рене Жирара о жертвенном кризисе, подчеркивая, что даже в светских праздниках сохраняется потенциал для изначально встроенной в праздник трагедии. Особое внимание уделяется роли Николая I, который, будучи центральной фигурой маскарадов, использовал их для укрепления своего имиджа «супергероя» — сильного, маскулинного правителя, обладающего сверхчеловеческими возможностями. Его открытое лицо и узнаваемый костюм символизировали власть и контроль, тогда как другие участники благодаря маскам могли временно выйти за рамки социальных ограничений. Статья затрагивает также вопросы гендерной идентичности и сексуальности на маскарадах, где женщины в масках могли позволить себе бо́ льшую свободу в поведении и общении. Празднества эпохи Николая I, будучи менее «анархическими» по сравнению с маскарадами XVIII — начала XIX века, представляли собой в большей мере спланированный властно-социальный ритуал, который, однако, нес в себе зерно разрушения.

Новая ретро-футуристическая фантазия Йоргоса Лантимоса может быть прочитана как неосознанная и невольная киноадаптация романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?». Основные образы, идеологическая, эмоционально-утопическая и феминистская подоплека романа вполне могут быть ключом, подходящим к раскрытию структур и основных образов фильма. Помимо отдельных совмещений образов и конфликтов (технологически-ориентированное общество и вера в прогресс, женщина как центр нового, более справедливо устроенного социума, отказ от идеи «пожизненной моногамии», освобождение от нерациональных ограничений «вежливого общества»), оба произведения совпадают в телеологической организации нарратива: замена фигуры Бога (как героя, так и отсылки к Создателю) на фигуру человека, создающего как себе подобных, так и «Царствие Божие» на земле. Можно предположить, что конструирование нарратива в рамках ретро-утопии с феминистическим уклоном в большей или меньшей степени будет строиться на каркасе канонического романа «Что делать?».

После отказа Герцена возвратиться в Россию и последовавшего за этим в 1851 г. лишения его российского подданства его имя становится запрещенным для публичного упоминания в России. Позже, с появлением изданий Вольной русской типографии в Лондоне (1853), запрет расширяется не только на физическое, но и «виртуальное» присутствие изгнанника Герцена в России. III отделение и некоторые другие властные структуры вынуждены были предпринимать все более масштабные и изощренные меры для «недопущения» Герцена в социальнополитическое и культурное поле. Однако через некоторое время возникает парадокс: отсутствие Герцена в публичном поле, но все более обширное присутствие во властной коммуникации, прежде всего в документообороте III отделения, а позже — в переписке и личном общении обычных подданных, т. е. в неофициальной социально-политической сфере. Более того, популярность Герцена в России в конце 1850-х — начале 1860-х была такова, что он стал не просто политической фигурой, оппозиционным публицистом, но своего рода знаменитостью. Материалом для статьи послужили архивные источники, большая часть которых впервые вводится в научный оборот.