Публикации автора

Шарль Нодье (1780-1844) - один из тех писателей, которые были заворожены миром насекомых, причем Нодье не только посвящал им свои художественные произведения, но и был профессиональным энтомологом. Однако наиболее интересная сторона проблемы «Нодье и насекомые» - это не вклад писателя в энтомологию и не нарисованные им чрезвычайно выразительные описания насекомых и «охоты» на них, а философская интерпретация, которую Нодье дал в нескольких своих статьях и рассказах царству насекомых. Нодье изображает это царство как мир, подобный человеческому, но несравненно более прекрасный, как особую цивилизацию, не только параллельную человеческой, но и во многом ее превосходящую. В статье «О палингенезии человечества и о воскресении» Нодье выдвинул парадоксальную и даже шокирующую концепцию: процесс сотворения мира, описанный в библейской книге Бытие, не закончен, и на смену нынешнему человеку должно рано или поздно прийти другое, высшее существо, которое Нодье назвал «существом понимающим». Нодье, вообще смотревший на современную цивилизацию крайне пессимистически, в этом случае попытался увидеть некоторую позитивную перспективу в судьбах человечества. Но от подобного оптимизма он довольно быстро отказался и вернулся к прежнему взгляду на цивилизацию насекомых как более разумную, нежели человеческая. В крайней форме эта скептическая по отношению к человеку концепция изложена в «первобытном апологе» (авторское определение жанра) «Человек и муравей». Разочаровавшись в перспективе создания «существа понимающего», о котором идет речь в статье «О палингенезии», Нодье сулит человеку поражение от существа высшего порядка - муравья-термита. Энтомологическая утопия Нодье, столь радостная и бодрая в истории безупречного насекомого Грандисона, в «первобытном апологе» о муравье Термесе приобретает совсем иной колорит, более отвечающий пессимистическому мировидению Нодье в 1830-е гг.

Казалось бы, ответ на вопрос, должен ли переводчик понимать смысл переводимых слов, очевиден: а как же иначе? Однако в тех случаях, когда переводчик ограничивается транскрипциями переводимых терминов, понимания, как выясняется, можно избежать. Можно, но не нужно. В статье это показано на примере одного эпизода из романа Шарля Нодье «История короля Богемии и его семи замков» (1830). Этот стернианский роман, не только название, но и многие приемы которого заимствованы из «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена», никогда не переводился на русский язык; автор статьи готовит его перевод для издания в серии «Литературные памятники». Нодье, пожалуй, пошел в разрушении традиционной романной структуры даже дальше Стерна: повествователь у него разделяется на три ипостаси (сочинителя Теодора, педанта Дона Пика де Фанферлюкио и шута Брелока), одна глава целиком состоит из звукоподражаний, место сквозного сюжета занимает соперничество разных жанров внутри романа, а внутри этих вставных жанров происходит регулярная замена синтагмы на парадигму: Нодье нанизывает цепочки из нескольких десятков имен, глаголов, прилагательных, вплоть до перечня 188 насекомых. В число вставных произведений входит некое «Похвальное слово госпоже туфле»; оно именуется гениальным, однако проверить это невозможно, поскольку чтец, декламировавший его вслух, заснул от скуки, и «Похвальное слово» сгорело в пламени свечи. Оплакивая его пропажу, повествователь перечисляет тридцать пять изобретений, названия которых оканчиваются на «-графия» (какография, технография, стеганография и др.) и которые, по его мнению, все бесполезны, коль скоро «Похвальное слово госпоже туфле» не сохранилось. Строго говоря, для того чтобы перевести эти тридцать пять «-графий», переводчику вовсе нет нужды понимать их смысл и вообще знать, существовали ли они в действительности или выдуманы изобретательным автором. Между тем вопрос о реальности «-графий» не чисто формальный. От его решения зависит наше понимание романа Нодье.