Публикации автора

В статье раскрывается символизм топоса леса в романе Н. Готорна «Алая буква». Цель исследования состоит в том, чтобы не только истолковать значения этого топоса, но и показать его роль в построении трех внутренних сюжетов романа. Краткий обзор истории рецепции леса как символического пространства в европейской культуре позволил выделить четыре основных значения данного топоса: лес как материя и ресурс, лес как ад, лес как рай, лес как пограничье (пространство инициации героя). Предлагаемое прочтение романа «Алая буква» с позиций культурно-исторической и мифологической школ показало, что Готорн иронически переосмыслил все четыре интерпретации топоса леса, высветив через них внутренние противоречия в истории родного региона Новая Англия: страх перед лесом как «обителью Черного человека» не помешал пуританам использовать добытую в лесу древесину для строительства своего Нового Ханаана, а мечта о земном рае не остановила их от вырубки леса, представленного на страницах романа в качестве locus amoenus. Топообраз леса как пространства трансформации раскрывается в судьбах главных героев, причем успешно проходит «лесную инициацию» только Эстер Прин, что позволяет сделать вывод об истинном отношении автора к легенде о Черном человеке в лесу. Актуальность исследования обусловлена важностью обращения к классическим текстам, заполнения существующих лакун, каковой является, в частности, поэтика пространства в творчестве Готорна, недостаточно исследованная в литературоведении

В статье в сравнительном аспекте анализируются хронотопы двух известных американских романов ужасов XX в. - «Призрак дома на холме» Ш. Джексон и «Степфордские жены» А. Левина. Хронотоп «нехорошего дома» в первом случае и хронотоп «нехорошего города» во втором рассматриваются как варианты специфически усвоенного американской художественной традицией готического хронотопа замка. Свойственные хронотопу замка устойчивые характеристики -мотив «разумного дома», указание на темное прошлое локации, а также ее подчеркнутая изолированность от внешнего мира - аккуратно воспроизводятся Джексон и Левиным, что иллюстрирует отношение преемственности между английской литературной готикой и американской литературой ужасов. Также в статье делается вывод о том, что «нехороший дом» и «нехороший город» сохраняют жанрообразующую функцию хронотопа, консолидируя поэтику субжанров «дом с привидениями» и «ужасы в маленьком городке».

В статье рассматривается рецепция образа байронического героя в популярном про-изведении китайской сетевой литературы – веб-новелле «Безмолвное чтение» автора Priest. Интеграция в сюжет образа харизматичного героя-злодея, «унаследовавшего» целый ряд ха-рактеристик европейских «байронитов», позволяет автору решить несколько художествен-ных задач – в частности, обострить детективную интригу сюжета и усилить интертекстуаль-ную игру в литературные аллюзии с читателем. Некоторые качества и приметы типичного байронического героя (привлекательная внешность, порочность, скрытность, цинизм, проти-вопоставленность обществу) Priest переносит в свой текст без видоизменений, другие – адап-тирует к ожиданиям современного читателя (например, высокий уровень интеллекта и тяга к тайному знанию «превращаются» в новелле в интерес героя к криминальному профайлингу) и вписывает в контекст реалий современного китайского общества (привилегированное по-ложение мотивировано в новелле принадлежностью героя к фуэрдай, т. е. китайской «золо-той молодёжи»). Свойственный некоторым «байронитам» демонизм Priest прочитывает с позиций китайской культуры, в частности, сравнивая героя с лисой-оборотнем из китайских легенд. Таким образом, укорененный в европейской литературе XIX в. «каркас» и редкие, но точные отсылки к китайской мифологии, классической китайской литературе и современным китайским реалиям позволяют писательнице создать сложный образ на стыке традиций, по-нятный как китайскому, так и западному читателю.

В статье производится сравнительный анализ нарративной структуры романа М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» и романа Т. Рошака «Воспоминания Элизабет Франкенштейн». Выдвигается предположение о том, что в романе Шелли «концентрическая» композиция, при которой три главных нарратива - капитана Уолтона, Виктора Франкенштейна и Создания - помещались один внутрь другого, была вариацией на тему популярного в готической литературе мотива «обретенной рукописи» и служила цели усилить эмоциональное воздействие на читателя, размыв границу между правдой и вымыслом. Рошак в целом воспроизводит эту структуру, однако наделяет первичного повествователя Уолтона аукториальной функцией, выводя его за пределы рамочной конструкции и значительно расширяя его «присутствие» в основной части текста, представленной дневником Элизабет Франкенштейн. Преследуя ту же художественную цель, что и его литературная предшественница, Рошак создает более сложную систему, при которой каждое из основных действующих лиц выступает в нескольких функциональных ролях, а также включает в текст многочисленные дополнительные вставные нарративы; такая организация повествования значительно труднее для восприятия, чем изящная композиция романа Шелли, однако с точки зрения эмоционального воздействия она оказывается более эффективной: переплетая вымысел и реальность, Рошак разрушает саму ткань художественного мира, вторгается в экстрадиегетическую реальность читателя и таким образом многократно усиливает эмоциональное воздействие повествуемых событий.