Статья представляет собой попытку развить и дополнить некоторые идеи Рене Жирара, взяв за основу понятие мученичества. Автор выдвигает тезис, согласно которому учредительное убийство в трактовке Жирара и мученичество являются двумя разными парадигмами жертвенности, причем вторая является зеркальным отражением первой, возникает как инновация в христианстве и вытесняет учредительное убийство в ходе культурной эволюции. Анализируя четыре мифа об учредительном убийстве, в которых мир или социальный порядок творятся из частей тела убитого божества или чудовища — Тиамат, Тлальтекутли, Имира и Пуруши, — автор приходит к выводу, что в них почти всегда отсутствуют выделенные Жираром конститутивные черты таких мифов — виновность жертвы, единодушие толпы и воспроизведение в ритуале. Вместо этого в качестве их главной черты называется сама идея насильственного учреждения. Автор оспаривает теорию Жирара, согласно которой механизм учредительного убийства эродировал благодаря иудеохристианскому откровению, и рассматривает несколько примеров того, как этот механизм не распознавался в качестве такового или подвергался сомнению. Наконец, в статье формулируется идея, что окончательный упадок парадигмы учредительного убийства произошел благодаря изобретению мученичества как его прямой инверсии: вместо сотворения мира или социального порядка через убийство люди начали сплачиваться вокруг жертвы из своих рядов. По мнению автора, две эти жертвенные парадигмы находятся в сложном отношении преемственности и разрыва, поскольку христианские авторы формулировали богословие мученичества исходя из его сходства и отличия от «старых» жертвоприношений в иудаизме и греко-римском мире. В заключении предполагается, что парадигма мученичества в современном мире является доминирующей в том числе в связи с ее распространением в гражданских религиях
Выявляя основные черты феминистской теории последних сорока лет, по-прежнему значимые для нее сегодня, автор утверждает, что миметическая теория Рене Жирара предлагает убедительную критику «политики идентичности» — понятия, которое некоторые феминистские теоретики привлекали для анализа неравенства. Она также позволяет лучше понять феномены эскалирующего соперничества между группами со схожими интересами, которые анализируются на примере недавних столкновений между феминистскими учеными и защитниками прав. В свою очередь, феминистская теория может внести определенный вклад в миметическую. Миметическая теория пренебрегала тем фактом, что центральную роль в человеческой жизни играет чувственный опыт, который может как фиксировать травму и страдания, так и служить средством исцеления и преображения. Миметическая теория может продвинуться вперед, если исследователи-жирардианцы признают важность чувственного опыта, как она подчеркивалась в феминистской теории, и станут усматривать в нем импульс для перехода от насильственного мимезиса к глубинной медиации
В первом разделе статьи рассматривается объяснительная сила миметической теории, апробированной как самим Рене Жираром, так и многочисленными исследователями в различных дисциплинах. Свой подход Жирар рассматривал как гипотезу, которую еще предстоит доказать. Его научный этос подчеркивается двумя примерами того, как он корректировал свои позиции в процессе развертывания теории. Сегодня миметическая теория все чаще привлекает внимание людей вне академии и, как показано в конце первого раздела, стала полезным инструментом для понимания нынешнего положения дел в мире. Во втором и третьем разделах анализируются перспективы дальнейших исследований в рамках миметической теории. Недавно жираровская теория козла отпущения обсуждалась археологами, работавшими в неолитическом поселении Чатал-Хююк в Центральной Анатолии. Это обсуждение, наряду с новейшими исследованиями в области приматологии, может помочь в разработке более детального понимания того, как учредительное насилие сформировало человеческую культуру. Новейшим публикациям в этом направлении посвящен второй раздел статьи. В третьем исследуются возможности того, как миметическая теория может выйти за рамки своей обычной сосредоточенности на иудаизме и христианстве. В этом отношении ей рекомендуется сблизиться с концепцией «осевого времени» и в целом с исследованиями религий мира. Немаловажно отметить, что миметическую теорию использовали в недавних работах ученые-иудеи и мусульмане. Особое внимание уделяется исламской теологии ненасилия Аднана Мокрани, разработанной им в диалоге с подходом Жирара. Исходя из угрожающих нашему миру сегодня опасностей, акцент на ненасилии в различных религиозных и культурных традициях видится особенно важным
Случай Ульрике Геро, ставший административным делом, в котором высвечивается проблемность актуальной университетской политики в Германии и не только (политики прямых и косвенных ограничений и санкций, налагаемых на проявления свободного, альтернативного мышления в публичном пространстве современного демократического общества), описывается автором в его уникальной для ФРГ фактичности — соотносимой разве что с волной запретов на профессию и изгнанию инакомыслящих в 1977 г. (дело Петера Брюкнера и др.). Эссе ставит перед собой и пытается ответить на следующие структурно значимые и укорененные в конкретике анализируемого случая вопросы: (1) Как, когда и почему на профессора (политолога Ульрике Геро) навешивается ярлык «спорный» (#umstritten)? (2) Какое влияние на решение (Боннского) университета об увольнении оказывает публичное давление? (3) Что происходит с демократическим обществом, в котором ученые и интеллектуалы более не свободны и не могут принимать участие в публичных дискуссиях без самоцензуры? В поиске ответов на эти вопросы автор выходит на констатацию характерного и симптоматичного для актуального момента обстоятельства: через медийную кампанию раскручивания ее дела профессионально (но латерально, дивергентно) анализирующая актуальные политические реалии (Германии, Европы и т. д.) политолог вытесняется как мейнстримными медиа, так и университетским сообществом «в тот сегмент общества, представителей которого стали негативным и исключающим [из «нормальности»] образом именовать „инакомыслящими“ еще в ходе поляризованной дискуссии о коронавирусе…» В результате: «Неожиданно возникли альянсы и сообщества, прежде казавшиеся немыслимыми, классические политические категории „правых“ и „левых“ перемешались… Что еще раз подчеркивает всю сложность возникшей социальной динамики: какая же именно сторона является „неправильной“ в условиях демократии?»
Проведенный авторами case study, основывающийся на разборе 49 недавних случаев увольнения/понижения в должности профессоров немецких университетов, дает им основание вновь обратиться к актуализировавшейся проблеме ограничения, или манипуляции, академическими свободами в пользу утверждения мейнстримной политической повестки дня. Если университет есть, в первую очередь, государственная институция, а его профессора — государственные служащие, то как возможно сегодня отстаивать право университета на позитивные разногласия и право профессоров на альтернативную точку зрения, продвигая инновационные идеи или нетрадиционные взгляды? Этот вопрос как повторяет, так и варьирует проблематизацию двойственного статуса науки, образцово сформулированную в докладе Макса Вебера «Наука как призвание и профессия» (1917). Задача науки — предоставлять индивидам и обществу недоступные иначе знания. И эта задача в настоящее время явственно выступает темой дискуссий как в преподавании, так и в научных исследованиях. Продолжая веберовскую линию критического размышления, авторы резюмируют свое исследование констатацией, что сегодня мы дошли до такой науки, которая больше не предоставляет индивидам и обществу рамки, внутри которых действия, также обосновываемые и в моральном плане, могут быть отрефлексированы и оправданы. Вместо этого мы имеем дело с наукой, которая формуется политикой. Ученые и преподаватели, не способные или не желающие поступиться свободой науки в угоду политическому мейнстриму и подверстать свои исследования и учебные курсы под навязанные извне ценностные установки, маркируются как «спорные» или «идеологически строптивые» и сами становятся объектами как внутриуниверситетских расследований, так и медиакампаний, направленных на лишение их деятельности статуса научной
В своей беседе с редакцией журнала «Логос» о ключевых сюжетах и контексте возникновения книги «Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа и как начать снова о нем мечтать» (2022) ее соавтор, Хауке Ритц, подчеркивает, что импульсом к написанию работы стала рефлексия о причинах провала проекта Европейского союза в момент 30-летия подписания Маастрихтского договора. Этот провал имеет как внутриполитическое измерение — провал демократии и республиканизма во внутренних структурах ЕС, так и внешнеполитическое — ухудшение отношений между Германией (Европой), Западом и Россией и, конечно же, конфликт на Украине. Причем внутриполитический провал в осуществлении проекта европейского мира, во многом связанный с выбором экстенсивного пути его развития (расширения ЕС, сопряженного с экспансией НАТО на восток) в ущерб интенсивности (углубления политической интеграции), ведет к глубоким внешнеполитическим осложнениям и усугубляется ими. То, что проект ЕС, не достигший прогресса в своем внутриполитическом (демократическом и республиканском) содержании и искуственно ограниченный через исключение России из европейского мира и общей архитектуры безопасности, оказался инструментализованным, наряду с поддержкой позиции США по Украине, по мнению Ритца, составляет предательство Европы. Проблему усугубляет игнорирование университетским сообществом и мейнстримными медиа этого катастрофического положения дел. Однако повсюду по Европе возникают и получают все большую популярность новые, альтернативные медиа, критически и ответственно прорабатывающие эти темы и содействующие формированию рефлексивной европейской солидарности
В беседе с Лексом Фридманом американский политолог, профессор Чикагского университета Джон Миршаймер комментирует ситуацию актуального миросистемного кризиса исходя из разрабатываемых им с начала 2000-х годов идей наступательного реализма, согласно которому даже великие державы, заинтересованные лишь в поддержании безопасности, оказываются принуждены конкурировать и конфликтовать друг с другом, стремясь к гегемонии (наибольшему влиянию) и погружая мир в системное состояние анархии. Согласно Миршаймеру, эта историческая тенденция диктуется не волей к власти, присущей политическим лидерам, таким как Наполеон или Гитлер, но сопрягается со структурным аргументом, каковым применительно к актуальному кризису выступает волна расширений НАТО (фактическое — в 1999 и 2004 годах, декларируемое — в 2008 году), встретившее активное неприятие со стороны России. Роль личности (лидера) остается значимой и сегодня, однако ситуация доверия, необходимая для ведения прямого миротворческого диалога, ныне также выступает как структурно обусловленная, прежде всего негативно — вследствие многочисленных случаев обманутого доверия в прошлом. Вместе с тем такой структурный момент, как существование в актуальных условиях MAD-мира (мира гарантированного взаимного уничтожения), по-прежнему, как и в ситуации Карибского кризиса 1961 года, не только предоставляет возможности манипулирования рисками, но и выступает осязаемым последним пределом для самовразумления к миру
Статья посвящена неожиданностям, которые принесла с собой специальная военная операция России на Украине. Автор насчитывает десять таких обстоятельств: начало полномасштабной войны в Европе; фактическое столкновение России и США, несмотря на то что уже многие годы США считали своим противником Китай; ожесточенное военное сопротивление Украины, несмотря на ее состояние провалившегося государства; экономическая устойчивость России; полное подчинение стран Европейского Союза политической воле США; неожиданно активное участие Великобритании и скандинавских стран как самых главных оппонентов России в Европе; слабость американского военно-промышленного комплекса, неспособного обеспечить военные потребности Украины; идеологическое одиночество Запада, оставшегося без поддержки не только Китая, но и стран глобального Юга и мусульманского мира. Последней неожиданностью, по мнению автора, станет грядущее поражение Запада. Оно станет следствием глубокого кризиса, в котором Запад находится. Этот кризис связан прежде всего с упадком идеи национального государства в его классическом виде. В случае США оно приняло форму постимперского государственного образования. Таким образом, в рассматриваемом конфликте сталкиваются два менталитета. С одной стороны, стратегический реализм национальных государств, а с другой — постимперский менталитет. Ни один из менталитетов до конца не понимает другой. Россия не понимает, что Запад больше не состоит из национальных государств, а Запад стал невосприимчив к идее национального суверенитета. Однако эта асимметрия работает в пользу России, так как ее ставки в данном конфликте носят экзистенциальный характер