Статья посвящена исследованию гипотезы Сергея Курехина о том, что характерной чертой русской культуры служит элемент безумия. Ценность этой работы определяется двумя факторами: концептуализация понятия безумия позволит лучше понять Курехина и его творчество, сформировав новое определение данного понятия; анализ этой концепции откроет новую перспективу изучения русской культуры и выявления ее характерных черт. Цель работы — обнаружить элемент безумия, который, согласно гипотезе Курехина, имплицитно содержится в выдающихся произведениях русской культуры. В ходе исследования концепция безумия экстраполируется на русскую культуру в целом. Стратегия работы строится на поиске аномалий в произведениях Михаила Глинки и Петра Чайковского, объяснении причин и условий их возникновения. Исследование показало, что аномалии в произведениях русской культуры вызваны диссонансом формы и содержания из-за совмещения двух противоположных эпистем. Исток этих аномалий кроется в различии конститутивных установок русской и западной культур. Компаративный анализ мировоззренческих оснований выявил: характерный для русской культуры способ конституирования действительности опирается на операцию совмещения, тогда как западный рационализм — на различение. Парадигма русской музыки сочетает формальное применение техник теории музыки с содержательным включением мелодий из традиционной музыки. Такой способ структурирования музыкального материала в рациональной традиции академической музыки воспринимается как бессмысленный, поэтому в культурном отношении рациональная парадигма определяет русские произведения искусства как декадентские
В статье анализируются отношения между удовольствием, виной и тревогой, как они складываются в современном обществе. Отправной точкой служит указание на их взаимосвязь, данное Карлом Шорске в книге, посвященной исследованию культурной и политической жизни Вены периода fin de siècle. Согласно Шорске, в этой взаимосвязи выражается реакция венской образованной буржуазии на кризис либерализма. В статье делается предположение, что данную конфигурацию чувств можно рассматривать более широко — как историческое априори субъекта современности. То, что характеризует Вену начала двадцатого века, характерно и для представителя «цифровой цивилизации» века двадцать первого. Для критической мысли поэтому остается актуальным вопрос о том, возможно ли выйти за рамки той формы жизни, где удовольствие оказывается принципиально неотделимым от чувства вины и тревоги? В качестве попытки ответить на этот вопрос предлагается обратиться к образу «математического человека», предложенному Робертом Музилем в одноименном эссе, написанном в 1913 году. Может быть, именно «математический человек» Музиля делает возможной нашу де-идентификацию с человеком «цифровым».
Статья посвящена осмыслению декаданса как понятия, описывающего современность (модерн). Его использование для оценки актуальных явлений культурной жизни ХIХ–ХХ веков рассматривается как симптом, характеризующий ментальность Позднего Нового времени (современности), в которой целое утрачивает свою самоочевидность. Декаданс в искусстве конца ХIХ века — одно из ярких выражений специфики современного общества. Это общество определяется тем, что в нем отправляются не от мира (античность), не от Бога (христианство), а от человека как первосубъекта (гуманизм). В современном сознании исходным оказывается не вечное, а временное, не общее, а частное. Проблематичность целого, во-первых, делает неизбежным описание и оценку общества и человека в терминах развития или деградации и, во-вторых, постоянно генерирует волю к восстановлению и удержанию связи с целым (общим). В зависимости от решения вопроса об отношении к целому (к миру/обществу) человек склонен оценивать состояние современного общества в категориях развития, роста, ускорения или, если им движет ностальгическое влечение к целому, как, напротив, постоянно ускоряющийся упадок. И если уходящие от целого связывают декаданс с неспособностью части общества принять новое и с попытками сохранить или восстановить дискредитировавшие себя формы жизни, то идущие к целому ассоциируют его со слепой верой в прогресс и с разрушением любых органических форм
Конфликтные отношения между творцами и обществом в Афинах в V веке до н. э. приводят к появлению идейных явлений, родственных европейскому декадансу, однако направление мысли здесь остается неизменно связанным с общей жизнью государства. При возвышении Македонии Афины утрачивают подлинную независимость, и пространство для общественной жизни заметно сворачивается. Однако обращение к новой аттической комедии, и особенно к творчеству Менандра, обнаруживает развитие не в декадентском, а в гуманистическом направлении, что следует связать с избавлением Афин от бремени империализма. В Риме декадентские жесты характерны для представителей власти и правителей, обладающих низким уровнем легитимности, таких как Сулла, Калигула и Нерон. В римской литературе наиболее близок европейскому декадентству «Сатирикон» Петрония, где тесно соседствуют имморализм и эстетизм. Вместе с тем Петроний был в некотором смысле декадентом поневоле, чье творчество связано с невозможностью следовать своим, в значительной мере классицистическим, идеалам
Статья рассматривает, как соотносится литературное представление о пиратах в конце XIX — начале XX века с исторической реальностью пиратства и его экономической подоплекой. Романтизация образа пиратов в культуре привела к их героизации, хотя в реальности большинство пиратов по разным причинам не могли заработать на жизнь другим способом в силу негибкости рынка труда и отсутствия социальной поддержки от государства. Двойственный образ пиратов как бунтарей против системы или же неуправляемых нарушителей общественного порядка отражает, с одной стороны, способность людей к высокой степени демократической организации, а с другой — пределы действия коллективных договоров, основанных на поиске баланса интересов. Смертная казнь за пиратство — по-видимому, важный источник романтизации пиратского образа — способствовала также снижению транзакционных издержек по захвату добычи и «защите» пиратов от подражателей, которых могла бы соблазнить возможность использовать пиратскую атрибутику для собственного обогащения. Высокая доходность пиратской деятельности в сочетании с большой неопределенностью снижала склонность к долгосрочному финансовому планированию, что позволяет сделать вывод о том, что пиратские клады — по большей части вымысел. Основную выгоду от пиратства получали все те, кто обеспечивал ему возможность длительного существования: государство в периоды войн, легализовывавшее «своих» пиратов, а также многочисленные посредники, обеспечивавшие их необходимой инфраструктурой. Без этого протест отдельных людей против системы не превратился бы в системную проблему.