В статье, написанной в рамках проекта, посвященного проблеме мультилингвизма и обратного перевода, автор задается вопросом: насколько метод, введенный в оборот А. В. Михайловым и безусловно доказавший уже свою эффективность, работает в случаях, когда «перевод назад», как и «первоначальное место» вещей трудно постижимо как для потомков, так и для современников. Сама история рецепции и переводов Малларме в России, подробно прослеженная в монографии Р. Дубровкина «Стефан Малларме и Россия» (1998), исполненная различного рода qui pro quo, демонстрирует, насколько сложен был процесс вхождения в русскую культуру поэта, о котором знали, что им нужно восторгаться, но не отчетливо понимали, за что. Подобная рецептивная история не была исключительно русской: Малларме, имея у себя на родине узкий круг почитателей, в целом представлял сложно решаемую загадку как поэт, перевести которого сложно даже на французский язык. В России одним из парадоксов его восприятия было то, что духом поэзии Малларме заражались не столько те, кто ему поначалу подражал и переводил (В. Брюсов или М. Волошин), но поэты, скорее скрывавшие свое с ним избирательное сродство (Ф. Сологуб, О. Мандельштам, А. Белый). Далее в статье предпринята попытка показать, как различные переводы на русский язык сонета Le vierge, le vivace et le bel aujourd’hui, известного в России как «Лебедь», вытесняли, каждый на свой манер, автора, снимая заложенные в текстовом материале противоречия. И почему проигнорирована была авторская интенция не давать сонету названия, подменив важное для Малларме сегодня (действующее лицо и одновременно хронотоп его стиха) лебедем, своей фигурой затмившим иные смыслы сонета.