Ушел последний из плеяды «бума» — эпохи, ставшей уже столь далекой, что теперь новому поколению, пожалуй, придется объяснять, что это было такое. Расцвет латиноамериканской словесности в середине ХХ в., неудачно названный «бумом», ошеломил весь мир (под которым в то время подразумевался прежде всего Старый Свет). Но несостоятельность обозначения «бум»1 в применении к литературе Латинской Америки оказывается весьма симптоматичной в сопоставлении со столь же неточными и неудачными определениями, такими как пресловутый «магический реализм», «чудесная реальность», «барочность» или «необарокко». Новое явление обладало такой качественной новизной, что для него не находилось слова в привычной номенклатуре литературоведческих категорий. Поистине, «здесь кончается мир и начинается другой: другое Нечто, другое качество…» В очередной раз срабатывал характерно латиноамериканский фактор адамизма3, обозначенный еще Первооткрывателем и подтвержденный
Г. Гарсиа Маркесом в его чеканной фразе «Мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия, и на них приходилось показывать пальцем».