Рассматриваются философские взгляды Н. А. Бердяева на эстетику авангарда. Мыслитель, как и многие его современники, обращал пристальное внимание на кризисные явления искусства и культуры начала ХХ века и высказывал нетривиальные суждения о причинах появления новой эстетики авангарда на Западе и в России. Н. А. Бердяеву удалось сформулировать оригинальный философско-критический подход к оценке авангардного творчества, отличающийся и методологическим доверием к авангарду, и, безусловно, его критикой. В исследовании утверждается, что в философско-теологическом дискурсе Н. А. Бердяева проблема творчества имела парадигматическое значение. В известной публикации «Кризис искусства» (1918 г.) философ суммировал свои взгляды на современное состояние искусства. Отмечено, что эсхатологические предчувствия, связанные с культурным кризисом эпохи, были свойственны и многим другим мыслителям Серебряного века, однако Н. А. Бердяев наиболее тонко и глубоко отразил специфические черты авангардистского мировоззрения. Дан анализ концептуальной взаимосвязи между философско-теологическим дискурсом Н. А. Бердяева и религиозными идеями Даниила Хармса - автора авангардной группы 1920-х годов «Объединение Реального Искусства» («ОБЭРИУ»). Показано, что возникшая еще в религиозной философии В. С. Соловьева идея эпохи Святого Духа, или Третьего Завета, оказала влияние и на мировоззрение Н. А. Бердяева, и на экспериментальное индивидуально-авторское творчество и эстетику Д. Хармса. Указан и более широкий культурологический контекст философских идей Н. А. Бердяева, связанных с концепцией «Нового Средневековья», которая оказала сильнейшее воздействие на интеллектуальные настроения эпохи и нашла отражение в творчестве другого члена группы «ОБЭРИУ» - Константина Вагинова.
Предлагается анализ репрезентации образа Церкви настоящего и будущего в трудах Н. А. Бердяева 1911-1948 гг. Рассматривается язык и метод Бердяева, его философская «оптика», имеющая фундаментальное значение для понимания его образа Церкви. Церковная проблематика в трудах философа прослеживается не только как постоянная тема его размышлений, но и, что более важно, в самом строе его мысли, в его «соборном» ракурсе, на который обращали внимание ряд исследователей, и в его гносеологических принципах, связанных с пониманием специфики новозаветного откровения о человеке. Объясняется гносеологический смысл представления Бердяева о Церкви как о духовной реальности, раскрывающейся в человеке, а не извне предстоящей ему, познаваемой лишь через общение. Показано значение фундаментальной идеи Бердяева о связи ступеней познания со ступенями общности, которая явно или имплицитно присутствует практически во всех работах начиная с «Философии свободы» (1911 г.) вплоть до «Истины и откровения» (1947 г.) и делается особенно ясной в контексте его экклесиологических размышлений. Критически анализируется тезис о «социологичности» мышления Бердяева, высказанный рядом исследователей, и объясняется связь этой характеристики с церковным характером его философии. Рассматриваются идеи «соборной гносеологии», «гносеологического обвинения», «интегрального» и «дифференциального» понимания Церкви и подход философа к вопросу о границах Церкви.
Предлагаемая статья является предисловием к републикации малоизвестной статьи Н. А. Бердяева «Третий исход» (1949 г.) и ответа на нее Б. П. Вышеславцева «Никакого третьего пути нет. Ответ на политическое завещание Н. А. Бердяева» (1949 г., пер. с нем.). Отмечается, что эти выступления выдающихся русских философов свидетельствуют о глубоком размежевании русского зарубежья первой половины ХХ века при решении вопроса об оправданности тезиса Н. А. Бердяева о прямой преемственности Советской России (СССР) и дореволюционной России. Отмечены различия в понимании философами русского патриотизма: Н. А. Бердяев наполняет его культурно-этническим содержанием, а Б. П. Вышеславцев антикоммунистическим и политическим.
Представлен обзор докладов межвузовской научной конференции студентов, магистрантов и молодых ученых (с международным участием) «Поэзия как жанр русской философии (по страницам журнала “Соловьёвские исследования”)», посвященной 125-летию кончины Вл. С. Соловьева. Дана краткая характеристика докладов, прочитанных на заседаниях трех секций: секции 1 «Философская поэзия XVIII - п. п. XIX в.»; секции 2 «Философская поэзия вт. пол. XIX в.»; секции 3 «Философская поэзия XX в.». Отмечаются важнейшие универсальные темы, характерные для философской поэзии, такие как смысл жизни, человеческое существование, соотношение Божественного и земного, познание сущностных проблем бытия, историческое призвание России, роль России в судьбе народов и другие. Акцентируется роль Межрегионального научно-образовательного центра исследований наследия В. С. Соловьева (Соловьевского семинара) в совершенствовании преподавания вузовского курса философии.
Черновой перевод нескольких глав из книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра», выполненный Вячеславом Ивановым в августе-сентябре 1919 г., публикуется в настоящем приложении впервые.
Впервые анализируется черновой перевод отдельных фрагментов из книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра», выполненный русским поэтом-символистом, теоретиком символизма и мыслителем Вячеславом Ивановичем Ивановым (1866-1949). Особое внимание уделяется истории этого перевода: Ницше был важной фигурой для Иванова и оказал значительное влияние на его исследования в области греческой трагедии и дионисийской религии, так что желание взяться за перевод его трудов у Иванова было давно, но публикуемые черновики относятся к 1919 г., когда Ф. Ф. Зелинский, антиковед и филолог-классик, предложил Иванову поучаствовать в проекте издательства «Всемирная литература», где он выступил в качестве редактора «Избранных сочинений» Ницше. Этот проект не был осуществлен, поэтому Иванов не довел работу над переводом до конца. Стиль рассматриваемого сочинения Ницше представляет особую трудность для переводчика: для сравнительного анализа перевода Иванова привлекаются некоторые другие русские переводы (Ю. Антоновского, Д. Борзаковского, Я. Голосовкера). Делается вывод о том, что только интерпретацию Иванова можно рассматривать как стилистически близкий и конгениальный перевод, в силу того, что он отказывается от идеи буквалистского перевода, не допуская, впрочем, очевидных смысловых вольностей, и стремится выработать особую манеру, для которой характерно обращение к книжной лексике, отказ от просторечий и неологизмов, сохранение риторических фигур и прием ритмизации. В приложении к настоящей статье публикуется сам перевод с вариантами, позволяющими проследить работу над текстом.
Рассматриваются замысел, история появления и содержание сборника евразийцев «Россия и латинство». Отмечается, что данное издание, хотя и не привлекает к себе значительного внимания исследователей, представляет собой очень показательный и поучительный опыт самоопределения евразийцев между Востоком и Западом. С использованием подходов философской компаративистики, истории идей историко-генетического метода и элементов когнитивно-семантического анализа изучается история идей евразийцев. Выделяются практические мотивы Николая Трубецкого и других организаторов евразийского движения в подготовке сборника, их заинтересованность в противодействии планам Римо-католической Церкви в России. Выявляются два основных слоя в смысловом наполнении сборника: первый из них составляют полемические антилатинские тексты П. Н. Савицкого, П. П. Сувчинского и Н. С. Трубецкого; второй - справочно-аналитические тексты П. М. Бицилли, Г. В. Вернадского, А. В. Карташева, Г. В. Флоровского и В. Н. Ильина. Первая группа авторов рассматривается как полемисты, вторая - как комментаторы. Значительное внимание уделяется рецензии на сборник евразийцев известного философа Зарубежья И. А. Ильина, а также выяснению причин столь благожелательного отношения философа к данному сборнику. Констатируется как практическая, так и концептуальная неудача сборника «Россия и латинство», поскольку в оптике евразийцев профиль «латинства» оказался очень смутным. В качестве причин этой неудачи указываются не только поспешность в подготовке сборника, связанная с конъюнктурными мотивами, но и недостаточная готовность евразийцев к изучению и интерпретации духовного и культурного опыта христианского Запада.
Рассматривается «Симфония (2-я, драматическая)» А. Белого в интертекстуальном аспекте с точки зрения рецепции эсхатологических представлений и прогнозов Вл. Соловьева, выраженных философом в «Краткой повести об антихристе». Отмечаются приметы влияния данного произведения на разных уровнях художественного целого «Симфонии»: ощущение культурного упадка и предчувствие катастрофы, равновеликой Апокалипсису; мысли о решающей роли России в решении судьбы мира, а также о божественном женском начале (Софии) как залоге мирового единства и гармонии. Отмечаются образные сходства в «Повести» Соловьева и «Симфонии» Белого, которые восходят к «Откровению» Иоанна Богослова. Преемственность между «Повестью об антихристе» и «Симфонией (2-й, драматической)» подчеркивается через образ самого Вл. Соловьева, введенный Белым в повествование в качестве резонера, наделенного одновременно атрибутом апокалиптического трубящего ангела. Отмечается также преемственность Белого в построении художественного мира «Симфонии» посредством внесения мистерийного смысла в обыденность, а также в иронических интонациях нарратива, восходящих к Соловьеву. Делается выводы о том, что соловьевское влияние стало организующим, структурирующим началом текста «Симфонии (2-й, драматической)», транслирующей умонастроения философа в пространство русского символизма.
На примере историко-философских работ И. А. Ильина исследуется важная, но пока совершенно не разработанная проблема: сопоставляется степень влияния идей Фихте и Гегеля в русской философии XIX-начала ХХ века. Дан анализ работы Ильина «Кризис идеи субъекта в Наукоучении Фихте Старшего», опубликованной в 1912 году, в основе которой общепринятые оценки систем немецких философов: критика субъективного идеализма раннего Фихте, концепция Абсолюта и его отношений с миром и человеком Гегеля. Прослеживается эволюция взглядов И. А. Ильина (в 1912-1914 годы) во время работы над первой частью книги «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», когда он исследовал понятие спекулятивного мышления в философии Гегеля. Получен новый, оригинальный вывод относительно философских взглядов Ильина: уже в первой части своей книги Ильин осуществляет синтез идей Гегеля и Фихте; заимствуя из философии Фихте идею иррациональности и непредсказуемого становления как качеств божественного бытия, Ильин изображает спекулятивное мышление Гегеля как синтез рационального и иррационального.
Представлен краткий анализ исследований наследия В. С. Соловьева в Испании. Отмечается возросший в последние два десятилетия интерес к его философским трудам, что нашло отражение в публикациях монографий, защитах диссертаций, переводах сочинений философа на испанский язык. Исследуются проблемы «постправды», трансгуманистических и постгуманистических движений. Сопоставляются концепции философии постгуманизма, связанные с наследием Ф. Ницше и пониманием человека в философии В. С. Соловьева. Отмечаются точки соприкосновения этих концепций и их существенные различия. Обосновывается положение о том, что учение В. С. Соловьева об истине и цельном знании является убедительной альтернативой концепциям «постправды». Утверждается, что философия Соловьева может служить источником осмысления путей для решения современных философских проблем.
Личность и труды М. П. Погодина раскрываются сквозь призму восприятия современниками - С. М. и Вл. С. Соловьевыми. Выбор именно этих имен напрямую связан с эпиграфом к статье, где ключевыми словами являются «пря» (разногласия) и «беспристрастность». Выявление контуров и смыслов соловьевского «следа» позволяет увидеть беспристрастно не только собственно М. П. Погодина, но и значимые тенденции в русской историософии. Дается общая характеристика того, что сделано М. П. Погодиным в течение жизни и определило масштаб его личности. Представляются ключевые эпизоды биографии М. П. Погодина и С. М. Соловьева, которые позволяют увидеть причины постепенно нарастающих расхождений, получающих в итоге историософское наполнение. Определяются основные смыслы этих расхождений, их следствия, среди которых одно из значимых «норманнская» теория Погодина и ее критика современниками, сфокусированная в трудах С. М. Соловьева. Данный вопрос рассматривается с учетом степени его исследованности через систему отсылок к соответствующим научным работам. Особое место занимают вопросы состояния веры в России времени М. П. Погодина и С. М. Соловьева, их отношения к этому состоянию, их собственной религиозности и ее влияния на их творчество. Через религиозную проблематику раскрывается отношение Вл. С. Соловьева к Погодину, даются его оцени, носящие исключительно положительный характер. Отмечается, что именно Вл. С. Соловьев впервые подметил специфические стороны книги Погодина «Простая речь о мудреных вещах», которые можно образно определить как предчувствие «листвы» Василия Розанова. Специально сделан акцент на многодетных семьях Погодина и С. М. Соловьева, их отношениях с женами и детьми. В итоге творчество М. П. Погодина и Соловьева рассматривается в едином пространстве русской культуры как ее разные оттенки.
На основе анализа второй части книги И. А. Ильина «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека» констатируется, что в ней Ильин пришел к выводу о том, что Гегель целиком принял учение Фихте, описывающее Бога как глубинную сущность человека. Однако, приняв это учение, Гегель не принял его главного вывода о том, что для человека, раскрывшего в себе Бога, ставшего божественной личностью, возможно мистическое действие на мир, не считающееся с его рациональными законами. Показано, что Гегель хотел дать рациональное обоснование возможности для Бога подчинить себе отпавший от него мир, но в конце концов он потерпел неудачу в этом главном замысле. В результате сделан вывод, что его система оказалась двусмысленной: признавая на словах возможность полного триумфа Бога в мире в форме Абсолютного государства, Гегель в реальном описании общества и истории приходит к противоположному выводу о невозможности полного подчинения Богу иррационального начала, господствующего в эмпирической жизни людей. После выделения этой главной идеи работы Ильина получен новый результат о соотношении влияния учений Фихте и Гегеля в философии XIX-ХХ веков. Показано, что Гегель породил последнюю версию рационализма, основанного на метафизическом дуализме Бога и иррационального начала (К. Маркс, М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр и др.) и признающего человека радикально ограниченным существом, неспособным обрести божественное всемогущество. Краткий анализ философии наследников Фихте (С. Кьеркегор, Л. Н. Толстой, Ф. Ницше, А. Бергсон, С. Л. Франк и др.) позволяет сделать обратный вывод: они признали возможным для человека обрести полноту божественного всемогущества и преобразовать мир к совершенству.
- 1
- 2