В широко известной речи 1714 г. Петр I изображает Европу единым организмом, в котором, подобно крови, циркулируют «науки». Некогда они изошли из Греции, сюда же им предстоит впасть, утвердившись сперва в России. XVIII век воспринимал это сравнение как реальную политическую программу: европейская культура, по плану царя, должна вернуться в Грецию на русских штыках. Толкование в духе «греческого проекта» Екатерины рождается вместе с ним и держится вплоть до конца столетия. Не подтверждая, но и не оспаривая мнения предшественников, XIX век предпочитает усматривать в словах Петра гордость успехами русского просвещения, внедренного за два десятилетия реформ. Отягощенный багажом литературных ассоциаций, век XX трактует петровскую аналогию как общее место барочной риторики, привычную эпохе и, по сути, ни к чему не обязывающую метафору translatio studii. Речь дошла в нескольких ранних свидетельствах. Бесспорно подлинная, она стала частью петровского мифа, так и не став предметом источниковедческого анализа. Не выясненным в итоге остался ее исторический контекст, а с ним и ее тенденция, запланированный оратором смысл. Сопоставительный анализ приводит к выводу о происхождении всех переданных вариантов из общего источника. Архетипом послужил текст Ф.-Хр. Вебера, прочие версии представляют собой непосредственные или ступенчатые заимствования, сопровождавшиеся обдуманной правкой. Разбирая соответствующие параграфы записок Вебера, обнаруживаем что пафос речи, обусловленный злободневными задачами петровской политики, сводится к восхищению культурой западных европейцев. Понять, чем мотивирована стержневая идея (Греция — сердце европейского просвещения), помогает историко-культурный контекст: незадолго до описываемого эпизода царь оказался в роли слушателя греческой речи, произнесенной ребенком — шестилетним сыном образованного в европейском духе молдавского князя Димитрия Кантемира, одного из наиболее дорогих Петру внешнеполитических союзников.
Статья «Максим Горький как толкователь Аристотеля. К теории трагического очищения», написанная крупным московским латинистом А. А. Грушка в 1929 году, незадолго до смерти, заслуживает интереса как документ эпохи, несчастливой для русской науки и культуры в целом. В этом любопытном, довольно пространном, этюде повествуется, в частности, о том, с какой необычайной прозорливостью и художественной силой Горький раскрыл в одном из своих ранних творений — повести «Тоска» — сущность процесса, который Аристотель понимал под катарсисом. Грушка ранее не писал на греческие сюжеты, и время создания статьи было исключительно неподходящим для такого рода дискуссии. Замечая небрежность, с которой он пересказывает, казалось бы, ключевую для своего рассуждения сцену из названного произведения Горького, невольно приходишь к выводу, что Горький, предмет его восхищения в 1900-е годы, в конце 1920-х, когда «пролетарского писателя» восхваляла советская пропаганда, перестал представлять для него какой-либо интерес. Ностальгические мотивы в статье Грушка выдают его истинное настроение. Статья была написана по необходимости и второпях, с многочисленными включениями Lesefrüchte широко образованного автора — чтобы спасти то, что, как он наивно полагал, еще можно было спасти
В статье анализируется период в истории кафедры классической филологии Ленинградского университета с 1938 по 1946 гг., за исключением военного времени (1942– 1944 гг.), когда кафедра находилась в эвакуации в Саратове. Привлечена делопроизводственная документация из архивных фондов (Центральный государственный архив г. Санкт-Петербурга и Объединенный архив СПбГУ) и мемуарные свидетельства (главным образом О. М. Фрейденберг). Анализ учебного плана кафедры, введенного в 1938 г., позволил сделать вывод о комплексной историко-филологической подготовке студентов отделения, уходящей корнями еще в дореволюционное время. Установлено, что политика заведующей кафедрой О. М. Фрейденберг по продвижению молодых кадров на кафедру (с передачей им учебных курсов, не всегда рационально обоснованной, на основном отделении) способствовала созданию конфликтной ситуации, которая вылилась в публичное обсуждение в мае 1946 г. на ученом совете возглавляемого ею подразделения. Это заседание не следует относить к разряду идеологических кампаний: оно имело под собой основание в виде профессиональных разногласий. Скандальность же защит Б. Л. Галеркиной и Н. В. Вулих была обусловлена не столько личностными мотивами, сколько научными различиями во взглядах на задачи классической филологии между О. М. Фрейденберг и представителями «старой» школы. Сами же диссертации оказались наспех выполненными, причиной чему явилась материальная сторона
История классической филологии в СССР в годы Великой Отечественной войны в науке еще не получила должного освещения. Несмотря на бытовые и материальные трудности, разрыв коммуникаций, недоступность литературы, занятия наукой и подготовка молодых кадров продолжались. В статье на основании разрозненных архивных данных и источников личного происхождения определяются способы адаптации сотрудников эвакуированной в Саратов кафедры классической филологии ЛГУ к условиям военного времени в вопросах организации учебного процесса и научного творчества (1942–1944). Кадровый состав подразделения, включавший пять человек во главе с И. М. Тронским, позволял осуществлять преподавание латинского языка и античной литературы на историческом и филологическом факультетах, а также готовить небольшое количество студентов-«классиков» по сохранившимся в Саратове дореволюционным пособиям. Научные же разработки сотрудников кафедры шли вразрез с общей факультетской темой — «Литература и война». Названия докладов И. М. Тронского, Я. М. Боровского, Г. А. Стратановского свидетельствуют о стремлении продолжать, насколько позволял книжный фонд, начатые до войны темы либо разрабатывать сюжеты рецепции античного наследия. Под руководством И. М. Тронского в начале 1944 г. Т. Н. Чикалина защитила вполне традиционную для специальности диссертацию, посвященную синтаксису Законов XII таблиц. О желании не прерывать подлинно научные филологические исследования, быть в фарватере мировой науки говорит и выбранная в 1944 г. кафедральная тема — «Лукреций» — в честь памятной даты 2000-летия со дня смерти поэта