В статье на основе предложенных редакцией журнала «Новое прошлое /The New Past» вопросов для дискуссии рассматриваются основные тенденции изучения взаимоотношений Московской Руси и пост-ордынских государств в раннее Новое время. Отталкиваясь от достижений современной отечественной историографии (работ А. Л. Хорошкевич, В. В. Трепавлова, И. В. Зайцева, А. В. Белякова и других), автор рассматривает проблему т. н. политического наследия Золотой Орды, предлагая отделять реальное политическое наследство, выразившееся в подчинении бывших ордынских улусов, от наследия идеологического, которое никогда не существовало в виде оформленной внешнеполитической концепции. Отмечая актуализацию золотоордынского нарратива в общественном сознании после 1991 г. и появление новых, позитивных по сравнению с прошлым, коннотаций в его оценке, автор подчеркивает, что в то же время этот нарратив не особенно сочетается с политикой исторической памяти современного российского государства, которая концентрируется на военных победах и триумфах прошлого.
Депортация, осуществленная в 1943 и 1944 гг., занимает ключевую позицию в политике памяти карачаево-балкарского народа. В статье рассматривается существующая разница в формах взаимодействия с памятью о депортации в Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии. На основании собранных материалов был проведен качественный текстуальный анализ в рамках стратегии кейс-стади. Введенный концепт «режим памяти» и полученные новые данные с интернет-портала «Кавказский Узел», а также с официальных сайтов глав республик позволяют обнаружить различия в подходах к работе с памятью о депортации в дискурсивном и мемориальном пространствах. Автор приходит к выводу, что разница связана с наличием сильной контгруппы (кабардинцев), которая претендует на доминирование собственного исторического нарратива в Кабардино-Балкарии. Неразрешенные территориальные споры и незавершенность процесса реабилитации балкарского народа усиливают конфронтацию памяти. В тоже время формирование карачаевского нарратива происходит в компромиссной среде, а интерпретация этнического прошлого занимает доминирующие позиции в Карачаево-Черкесии
Статья посвящена образам советского прошлого в мемориальной культуре Азербайджана. Предметом изучения выступают памятники: советским союзным и республиканским руководителям, от В. И. Ленина до И. В. Сталина и от Н. Н. Нариманова до Г. А. Алиева, с которыми связаны основные события истории Азербайджана в 1920–1991 гг.; Бакинской коммуне как первому опыту установления советской власти, занимавшему одно из ведущих мест в мемориальной культуре советского Азербайджана; жертвам политических репрессий; событиям и участникам Великой Отечественной войны. Автор отмечает динамику отношения к советскому мемориальному наследию в Азербайджане в 1990–2000-х гг. от демонтажа к инструментализации. Негативное отношение к советскому прошлому выражалось в разрушении большинства памятников советским вождям, Бакинской коммуне и других мемориальных объектов. Однако часть советских памятников сохранилась, в том числе посвященных участникам Великой Отечественной войны. Широкомасштабная мемориализация жизни и деятельности Г. А. Алиева способствует положительной оценке последних советских десятилетий. Значительное влияние на мемориальную политику республики оказали и будут в дальнейшем оказывать армяно-азербайджанские противоречия и их последствия
Статья посвящена методологическим аспектам изучения региональной памяти в контексте современных трансформаций memory studies. Обсуждается проблема выделения регионов и определения их границ, необходимость разграничения региональной политики памяти и региональной памяти как различных предметов исследования, требующих собственного инструментария. В качестве отдельного вопроса рассматривается наличие различных темпоральных режимов в функционировании региональной памяти, что заставляет воспринимать каждый регион как дискретную совокупность локальных мемориальных практик.
Исследования, посвященные «трудному прошлому» и «неудобному прошлому», как правило, характеризуют некую коллективную ситуацию, тогда как интерес к семейным историям и автобиографическим нарративам адресует к изучению индивидуального опыта в контексте и во взаимодействии с большими нарративами и национальной политикой памяти. В статье я предлагаю сосредоточиться на авторском концепте «сложного наследства»/«сложного наследия», под которым понимаю память/информацию о предках — «героях» и «антигероях» (в разных страновых и исторических контекстах это могут быть разные категории), выраженную нарративно и таящую в себе конфликт. На основе анализа кейсов из разных стран, а также концепции «близости»/«родства» (affinities) Дж. Мэйсон и авторской концепции «нематериального семейного наследия» я предпринимаю попытку ответить на ряд вопросов, касающихся происхождения, динамики и особенностей функционирования «сложности» в семейных нарративах. В конце статьи я делаю следующий вывод: «сложность» — это субъективно ощущаемая потомками, интересующимися и занимающимися своей семейной историей, характеристика совокупности событий и персонажей семейных нарративов, динамически проблематизируемых в контексте и в зависимости от актуальных метанарративов и национальной политики памяти; она включает в себя два связанных между собой аспекта — compound (сложность как многосоставность) и complexity («сложность» как проблема, связанная с идеей неудобства и исключения из текущего национального нарратива). Сама по себе многосоставность (характерная, вероятно, для большинства семейных повествований в самых разных странах мира) может не представлять проблемы, пока она не встраивается или не подстраивается под официальный дискурс памяти, который пытается мобилизовать группу или сообщество в рамках национального коллектива. Такое происходит по причине трансграничности и транснацинальности, характерной для многих семейных историй, которые оказываются шире государственных, социальных, этнических, религиозных и прочих границ
Реализация политики гласности и фактическая отмена цензуры в СССР привели к тому, что начиная с 1987–1988 гг. фигура Сталина не просто подвергалась публичной критике, но и откровенно демонизировалась, что затронуло все виды творческой деятельности, включая и кинематограф. В статье на примере художественного кино анализируются основные творческие подходы к репрезентации образа И. В. Сталина в период перестройки, а также связанные с ними дискуссии и мемориальные конфликты. На основе анализа кинематографических произведений, официальных документов, рецензий кинокритиков, отзывов зрителей и читателей в прессе авторы приходят к выводу о том, что демонизация и вульгаризация образа Сталина доминировали в перестроечной кинопродукции и во многом были вызваны текущей политической конъюнктурой. В то же время, в публичном дискурсе продолжались дискуссии о личности Сталине и сущности сталинского периода, участники которых обращались в основном к мифологизированным образам культурной памяти, а не к верифицированным историческим источникам или трудам профессиональных историков
В статье рассматривается начало и окончание войн с точки зрения формирующихся психологических комплексов — ресентимента и исторической травмы. Проигранные войны порождают реваншизм, выигранные — самообольщение и иллюзию способности «повторить», что в обоих случаях формирует культ войны, милитаристское мышление и создает предпосылки нового конфликта в будущем. Автор обращает внимание на то, что политика памяти чрезмерно концентрируется на культе жертвы, а также игнорирует широкий спектр эмоций, вызываемых войной, без учета которого невозможно принятие травмы войны. В заключение автор приходит к выводу, что саморефлексия как способ осмысления травмы, включая признание ответственности «своих» за определенные ошибки, никогда не была сильной стороной патриотической пропаганды, однако без подобной саморефлексии едва ли удастся достигнуть внутреннего общественного примирения и наконец-то закончить войну в головах современников