Рассматривается понятие контекста, которое наряду с понятиями реальности и нормативности является центральным понятием контекстуального реализма. Устанавливаются связи между контекстуальностью, нормативностью, концептуальностью и непредопределённостью, между понятиями контекста и релевантного (имплицитного) знания. Приводятся примеры контекстуальности, в частности, в квантовой механике. Показано, что контекстуальность – антидот против релятивизма. С точки зрения контекстуального реализма предлагается критика эпистемологического корреляционизма. Рассматривается вопрос о критериях существования/реальности.
В статье представлен всесторонний анализ основной проблематики постколониального дискурса. Рассматриваются ключевые теории, такие как постколониализм, деколонизация мышления и ориентализм, а также другие концепции, связанные с этим направлением исследований. Анализируются основные противоречия постколониальной теории и определяется роль и место постколониализма в современном мире. Показано, что на данном историческом этапе постколониализм старается выйти за рамки ангажированного знания и предложить миру определенную модель поведения для преодоления различий между «центрами» и «периферией», но пока рассматриваемое в данной работе направление занимается скорее фиксацией несправедливости в обществах. Разрушить это устоявшееся отношение к постколониализму и дать практические методы борьбы с неравенством – основные задачи постколониальных исследователей.
В настоящее время все больше исследователей в области философии подчеркивают, что современный социум является нарциссическим. Принято считать, что подобная трансформация общества произошла после Второй мировой войны, когда среднестатистический человек разочаровался в идеалах модерна и закрылся в себе, не желая более активно участвовать в общественной жизни. Распространенность такой жизненной стратегии позволила назвать современную эпоху нарциссической. Однако, посмотрев на предыдущие времена, можно увидеть, что подобная трансформация человека началась еще до сороковых годов ХХ века, фундамент подобного общественного уклада был заложен еще в начале прошлого столетия. Ознакомившись с трудами философов тех времен, становится понятно, что основой подобного общества является массовость, о разрастании которой активно писали в ХХ веке. Данная статья ставит перед собой попытку продемонстрировать влияние массового общества на зарождения нарциссизма. В работе описываются характеристики массовости, демонстрируется, что именно такой общественный уклад мог стать той основой, на которой в дальнейшем и будет построено нарциссическое общество, описываемое в трудах современных философов.
«Законы робототехники» Айзека Азимова пользуются исключительным авторитетом и являются своего рода заповедями для многих сторон этически-философского дискурса вокруг искусственного интеллекта. Практическое применение этих «законов», однако, сталкивается с принципиальными трудностями, причины которых исследованы в этой статье. В частности, первый «закон» о недопущении вреда человеку не уточняет, об ущербе кому идёт речь; второй «закон» о подчинении робота человеку не уточняет, кому из претендентов на управление роботом следует отдать предпочтение. На элементарных примерах показано, что при наличии конфликта интересов оба этих абстрактно-гуманистических «закона» теряют смысл и являются жизненно несостоятельными. Кроме того, даже в отсутствие такого конфликта «недопущение вреда» требует от робота предвидения последствий тех или иных действий в сколь угодно далёком будущем, однако возможность такого прогноза противоречит законам физики и биологии. Наконец, показано, что формулировки всех трёх «законов», очевидно абсурдные для неодушевлённых инструментов, предполагают наличие у роботов свободы действия, ошибочно наделяя их субъектностью. Этот ложный антропоморфизм, характерный для современных обсуждений искусственного интеллекта, закрепился в устойчивых языковых формах. Система выявленных искажений представляет собой чуждую традиционным культурам когнитивно-мировоззренческую матрицу, угрожающую безопасности общества на переходе к новым техноукладам.
Цель работы – показать, что отдельные элементы манипулятивистской концепции причинности Дж. Вудварда способны играть роль «исключительных (salient) характеристик объяснения», которые могут ассоциироваться со значимыми характеристиками мета-обоснования тому, что «система эмпирических убеждений, которая обоснована в соответствии с принятыми стандартами, тем самым с большой вероятностью (likely to be) соответствует реальности», в ситуации, когда апелляция к более традиционным концепциям объяснения – унификационистской (Ф. Китчер) или причинностной (У. Сэлмон) – не принимается в силу «парадигмального конфликта», разделяющего данное научное сообщество. В качестве эвристики рассматривается рецепция концепции К. Ренфрю распространения индоевропейского языка по территории Европы в период неолитической революции, предложенная Э. Уайли с целью показать, что «обсуждение противоречивости объяснения явлений в концепции Ренфрю раскрывается в точности по линии, разделяющей интуиции Китчера и Сэлмона». Ключевым компонентом мета-обоснования будет понятие «инвариантности» или «сохранения» предполагаемого объяснения «перед лицом новых данных» (Л. Бонжур). Объяснение будет инвариантным «по Вудварду», когда его функционально значимые компоненты (как часть предлагаемого механизма объяснения) будут связаны отношением «конституирующего объяснения» (К. Крэйвер), характеризуемого и отличающегося от отношения причинности требованием «совместной манипулируемости экспланансов и экспланандума».
В статье анализируется история взаимовлияния и сложных личных взаимоотношений литературного критика А. Л. Волынского и писателя Д. С. Мережковского. Знакомые еще по учебе в Петербургском университете, они на протяжении десяти лет сотрудничали в журнале «Северный вестник», ставшем форпостом борьбы против социологизма и позитивизма в системе художественной мысли, и стали предтечами русского религиозно-философского ренессанса конца XIX – начала XX в. Практически одновременно они переоткрывают читающей публике Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского и – каждый по-своему – ищут пути к новой религиозности. Непрочный союз литераторов рушится из-за их разногласий относительно философии Ницше: Волынский не приемлет ницшеанского имморализма, крайнего индивидуализма и безбожия. Принципиально различными оказываются и их трактовки Ренессанса: если Мережковский в ницшеанском ключе рассматривал его как период возрождения живого, светлого языческого начала, борящегося с сумрачным христианством, и жаждал наступления Третьего Ренессанса, то Волынский трактует Ренессанс как движение антихристианское, демоническое, реставрацию темных языческих начал.
Анализируется типология теорий тождества личностей. Выделяются критерии, являющиеся основаниями концептуализации теорий тождества: психологический, биологический, субстанциальный и нарративный. Представлены основные аргументы в пользу применения каждого критерия. Обозначены направления современной критики анализируемых теорий. Исследуется холистический потенциал теории нарративной идентичности в контексте совместного применения психологического, биологического и нарративного критерия для решения проблемы тождества личности. Утверждается, что теория нарративной идентичности допускает использование трех обозначенных критериев при конструировании холистической модели личной идентичности через ряд диалектических оппозиций: Я/Другой; личное/социальное; субъективное/объективное; интенциональность/пассивность; интеллигибельное/физическое.
Предмет статьи – аналогия между алгебраической системой формальной логики и алгебраической системой формальной аксиологии. Цель – уточнение некоторых ранее опубликованных формулировок упомянутой системы и прояснение взаимоотношения между похожими, но различными понятиями «формально-логическое противоречие» и «формально-аксиологическое противоречие». Даны исправленные дефиниции ряда базовых терминов; установлена фундаментальная аналогия между алгебраической системой формальной логики и алгебраической системой метафизики как формальной аксиологии. Особое внимание уделено неожиданной аналогии между статусом самопротиворечия в алгебре формальной логики и статусом самоуничтожения (самоубийства) в алгебре формальной аксиологии: «самоубийство в ответ на то, что (по мнению самоубийцы) неприемлемо» есть формально-аксиологический аналог «формально-логического доказательства сведением противного к абсурду».
Цель работы – показать, что обращение к оригинальным текстам Уильяма Уэвелла – автора гипотетико-дедуктивной модели обоснования научного знания – может заставить еще раз вернуться к разговору о содержательности вывода, приводящего к знанию. Позитивисты закрепили то, что Ларри Лаудан называет «консеквентализм» – представление о том, что единственно значимой формой эвиденциального подкрепления теории является эмпирическое подтверждение ее следствий. И это в целом отвечало декларируемой логике проекта – сосредоточиться на логических аспектах анализа знания и сместить фокус с объяснения явлений на подтверждение гипотез. В этом смысле обращение к истории науки, анализ онтологии знания У. Уэвелла, можно рассматривать как отказ от абсолютности позитивистского видения и основание для восстановления дискуссии о «метафизических» предпосылках вывода, но уже, естественно, с учетом результатов, полученных философией науки за последние полтора века. Основная идея – не только акцентировать внимание на том, (а) какие элементы уэвелловской схемы подтверждения гипотезы были отброшены позитивистами в ходе формирования канонической теперь уже трактовки гипотетико-дедуктивной модели, но и подчеркнуть (б) самостоятельность авторской концепции У. Уэвелла построения научных теорий, частью которой является оригинальная «метафизическая» трактовка вывода к объяснению. Теория знания У. Уэвелла соединяет три типа вывода – индукцию, дедукцию и абдукцию – и как образец проекта описания и теоретического обобщения представления о научной теории, которое отвечает великой эпохе научных открытий конца XIX века, ставит перед ученым задачу ответить на вопросы как происходит явление и почему оно происходит. В частности, абдукция в концепции У. Уэвелла не подразумевала выбора наилучшей гипотезы, – его критерии истинности объясняющей гипотезы направлены на дополнительную проверку и корректировку гипотезы, уже принятой на первом, гипотетико-дедуктивном, этапе. Это отражает представление о динамике научного процесса – предусматривает возможность не только проверить выведенные обобщения, но и внести коррективы в теорию на основании новых данных.
Неотъемлемым свойством любого теоретизирования о явлениях культуры является стремление выделять дискретные сегменты культурных продуктов. Один из наиболее известных примеров из древности – концепция идей Платона. Сегодня же вокруг этой когнитивной тенденции сосредоточились многие подходы в гуманитарных науках, включая семиотику, историю понятий, дискурсивные исследования и т. д. Это говорит о фундаментальности вопросов о сущности, свойствах, отношениях и объеме этих элементарных единиц. В частности, принципиальное значение для разработки эволюционно-эпистемологической теории играет необходимость определения субъекта и элементарного уровня эволюционного развития, коим во второй половине XX в. среди большинства сторонников теории эволюции принято считать «ген», который в том числе оказывается величиной, мерой изменчивости. Споры о том, что именно нужно считать аналогией гена в развитии культуры и науки, в последние десятилетия все больше обостряются. Данная статья сосредоточена на анализе исторического развития основных проблем, возникающих в ходе попыток концептуализации генно-культурной эволюции. Особое внимание уделяется противоречивым отношениям внутри коэволюции природы и культуры.
Можно позволить себе сказать, что в процессе человеческой жизни есть какие-то формы деятельности, которые сопровождают его на протяжении всей жизни. Важнейшая из них – это игра. Уже в дошкольном возрасте игра становится инструментом становления личности человека и одновременно формой его социализации. Игра предполагает наличие правил, по которым она должна осуществляться. В них могут входить как общие, так и частные правила, характеризующие конкретные игры. Но во всех играх правила носят иерархизированный характер. У этих правил есть явные или неявные разработчики. Например, в играх, пришедших к нам из глубины веков, трудно найти явных разработчиков. Во многих современных играх они присутствуют явным образом. Но «следование правилу» (в общезначимом смысле этого выражения) оказывается необходимым условием осуществления игры. В зависимости от субъектной направленности игры (ребенок и его возраст, взрослый человек и его цели и задачи, языковой статус игры и т. д.) для осуществления игры могут понадобиться или, наоборот, не понадобиться специальные профессиональные знания. Например, использование игры (в ее самых разных формах) в образовательном процессе требует особых управленческих знаний и педагогического профессионализма. Игра, если ты не разработчик современных компьютерных игр, где, в конечном счете, тоже работает команда, не строится самостоятельно. Она требует подключения к существующим правилам или разработки новых правил. Это происходит даже в том случае, если, например, ребенок играет самостоятельно, творит. Но он при этом достраивает, настраивает какие-то формы деятельности, игры, в которые с ним ранее играли взрослые или другие дети. Игра порождает специальный язык описания правил, который развивается в процессе игры. Например, можно говорить о существовании своего шахматного языка или футбольного языка, в котором концептуальные аппараты и правила организации игры разные. В то же время можно говорить и о том, что все-таки существуют некоторые общеметодологические установки организации игровой деятельности. Именно поиску таких общеметодологических установок и посвящена данная статья.
В работе обозначены методологические рамки, в которых отношение к неопределенности и риску рационально и позволяет в этих условиях принимать благоразумные решения, направленные на достижения целей. Показано принципиальное отличие условий неопределенности и риска. Предложено междисциплинарное определение риска, не связанное с какой-либо наукой или группой наук. В основе определения лежит представление о том, что риск является следствием решений, принятых субъектом, в основе которых его цели, оценки и система ценностей. Показано значение нормативных моделей оценки риска, поскольку они служат ориентирами и методологической основой действий для человека, стоящего перед трудной проблемой выбора. Рассмотрены оценки риска редких событий; показано, что они происходят чаще, чем обычно принято считать.
- 1
- 2