Статья: Между хайпом и индивидуальностью: противоречия кинопредпочтений поколения Z в России (2025)

Статья посвящена компаративистскому исследованию феномена исихазма через его сопоставление с гностицизмом. В свете новейших исследований исихазм трактуется не только как восточно-христианская монашеская практика безмолвной молитвы, но также как широкое поздневизантийское умонастроение, связанное с именами Григория Паламы и его последователей Иоанна Кантакузина и Николая Кавасилы. Это умонастроение включает в себя также и светские формы, получившие название политический исихазм и лаический исихазм. Исихастская концепция вечных энергий и Фаворского света означают радикальный отказ от раннехристианских и ранневизантийских представлений, которые были пропитаны гностическим духом дуализма земного и небесного, а также отрицанием материального начала. Общим местом гностической установки был онтологический пессимизм как отрицание падшей реальности, которая была испорчена грехом. В этом отношении исихазм, демонстрируя полное следование ортодоксальной христианской традиции, тем не менее исходит из радикально противоположной установки, а именно из онтологического оптимизма. Эмпирическая материальная реальность это уже не столько мир греха, сколько пространство, наполненное невидимыми божественными энергиями, одной из которых был Фаворский свет из синоптических Евангелий.

Рассматривается концептуальный вопрос современной философской антропологии – «переживание» человеком мира. Цель исследования – описать «отчужденного» человека как объект и предмет анализа в экзистенциальном ракурсе. Философская задача состоит не в выборе одной из парадигм, но в построении базовых компонентов, «корректно (не эклектично)» интегрированных в эпистемологическую структуру такой процедуры. На выходе – все то же хрестоматийное кантовское «что такое человек?». Феноменологическая установка не отменяет аподиктической картезианской достоверности «действительного», но предполагает иные методы анализа многомерных процессов формирования человеческим сознанием «персонального» окружающего мира. Один из модусов бытия – «естественная» жизнь индивида в соответствии с изначальным «опытом субъективности»; каждый человек принципиально обладает возможностью переходить на новый уровень освоения (конституирования) «объективного» мира, следуя имманентным «указаниям». «Универсальный» анализ учитывает этот «коррелятивный горизонт». «Фактическое» содержание человеческого опыта вынуждает разум выходить за пределы вещей; «физическая» истина становится истиной метафизической. Мир существует для нас в изменении «способов данности» как некое «смысловое формообразование». Экзистенциальная «драма» человека – результат методологически неверной когнитивной репрезентации.

Произведения Фридриха Ницше обладают огромной мотивационной силой, способной в одночасье изменить вектор развития человека и даже целого сообщества. Однако данная ценность может нивелироваться рядом противоречий, которые снижают доверие к его произведениям со стороны среднестатистического читателя, привыкшего рассматривать стабильность и постоянство взглядов философа – и вообще каждого человека – как лакмусовую бумажку для оценки его значимости и достоверности. Поэтому, для того чтобы не оттолкнуть и даже расширить круг читателей Ницше, нам представляется необходимым найти точку опоры, которая позволила бы интерпретировать суть данных противоречий, что и является целью нашей статьи. И если источником для идентификации противоречий нам послужит основной дискурс Ницше, то для принципиально новой исходной позиции, которая позволила бы развертывать единую структуру предмета исследования и именно в этом контексте представить все противоречия как систему апорий, связанных в целое, будет метатекст, потому что это та локация, где автор плохо контролирует свои нарративы, будучи расслабленным и в непринужденной обстановке. Методологией служит деконструкция текста. Результатом статьи может стать целостная сеть взаимосвязанных «разломов» Ницше, каждый из которых задокументирован через леммы и паттерны, благодаря чему читатель получает не упрощенную догму, а прозрачную карту противоречий и путей их осмысления, что повышает доверие и расширяет аудиторию, готовую вступать в диалог с текстом.

Исследуются методологические и эпистемологические последствия визуального поворота в историческом познании. Отмечается, что происходящая трансформация исследовательских практик в историческом познании носит системный характер и не сводится к простому расширению источниковедческой базы исторической науки. Особое внимание уделяется рассмотрению исторического знания через призму телесного и присутственного чувственного опыта. Философская рефлексия ставит в центр внимания не технологию как таковую, а изменение самой формы бытования исторического знания. Демонстрируется ограниченность классических аналитического и нарративного подходов при осмыслении визуальных форм исторического знания. Визуальное трактуется как некое преддискурсивное условие понимания истории, порождающее смысловой избыток, который не поддается полной вербализации. Автор связывает перспективы дальнейших исследований с необходимостью разработки понятийно-категориального аппарата, способного адекватно отражать сложное взаимодействие существующих способов репрезентации исторического прошлого.

Долгое время исследования терроризма не строились вокруг каких-либо методологических конструкций и были в основном сосредоточены на описании отдельных террористических акций или организаций, а исследование причин перехода к террористической деятельности не получало должного внимания. В настоящее время в зарубежной научной литературе выделяют несколько подходов к изучению причин и динамики терроризма, такие как организационный, инструментальный, коммуникативный и психологический. Наиболее распространенным из них является инструментальный подход, в соответствии с которым терроризм рассматривается как преднамеренное насилие, средство достижения цели. Такой подход получил наибольшее распространение среди исследователей благодаря своей простоте, но информация о динамике, внутренней структуре организации, а также мотивах ее членов при этом практически не использовалась. В рамках инструментального подхода выделено несколько подходов к интерпретации причин терроризма, показан их эвристический потенциал в объяснении динамики деятельности террористических организаций и ограничения объяснительных моделей.

Цель работы – показать, как в рамках серьезного эссенциализма Джонатана Лоу возможно частичное решение проблемы взаимосвязи между разными типами модальности. Согласно эссенциалистским концепциям модальности, сущность онтологически и эпистемически предшествует любым модальным фактам. В этом смысле очевидна связь сущности и метафизической модальности, однако связь сущности и других типов модальности, как правило, остается за рамками интереса исследователей. Дж. Лоу в ряде своих работ делает акцент на естественной модальности, которая связывается с существованием законов природы. Но как связаны естественная модальность ссущностью или метафизической модальностью, не объясняется. Опираясь на представление Дж. Лоу о том, что в сущности вещи можно выделить фундаментальную общую (fundamental general) и конкретную общую (specific general) части, мы утверждаем, что в реальном определении вещи, которое и выражает ее сущность, мы могли бы выделять смысловые части, которые и будут задавать метафизическую сущность и естественную сущность соответственно. Метафизическая сущность соответствует фундаментальной общей, а естественная – конкретной общей частям сущности. Знание о метафизической модальности основывается на знании метафизической сущности, она должна познаваться априорно. Естественная сущность, наоборот, должна открываться апостериорно, посредством апелляции к эмпирическому исследованию. Знание о естественной модальности основывается на знании естественной сущности. Тем самым, мы получаем частное решение проблемы взаимосвязи метафизической и естественной модальности в онтологии Дж. Лоу.