Архив статей

Этика, или учение о добродетельном устройстве души*

§178. [Первое основание познания естественного закона a posteriori – это совесть]1

Распределительная справедливость является одним из центральных вопросов современной моральной и политической философии. Дискуссии по этой теме часто представляют как противостояние двух групп мыслителей: либертарианцев и эгалитаристов удачи. Первые делают акцент на зависимости существующего распределения от индивидуального выбора и личной ответственности людей, а потому скептично настроены к различным программам перераспределения. Вторые, напротив, делают акцент на влиянии морально произвольной удачи на экономическое положение людей, а потому приветствуют перераспределительные меры с целью компенсации этой грубой удачи. Левые либертарианцы претендуют на то, чтобы примирить эти два типа моральных соображений. Классическая леволибертарианская точка зрения стремится нивелировать влияние грубой удачи посредством эгалитарного распределения выгод от владения природными ресурсами, которые не зависят от чьего-либо выбора и ответственности. Тем не менее эта позиция недостаточно учитывает влияние других факторов грубой удачи и, в частности, генетических дарований на распределение экономических благ. В данной статье рассматриваются три подхода, позволяющие левым либертарианцам учесть фактор генетической удачи в межличностном распределении. Во-первых, это предложение Гиллеля Штайнера отнести генетическую информацию к природным ресурсам, выгоды от которых подлежат эгалитарному перераспределению. Во-вторых, это концепция равных возможностей для благосостояния Питера Валлентайна, Майкла Оцуки и Эрика Рорка. В-третьих, это критерий универсального доминирования Филиппа Ван Парайса и Каспера Оссенблока. Первые два подхода сталкиваются с рядом моральных и практических трудностей, однако третий подход способен их преодолеть. Таким образом, критерий универсального доминирования является наиболее перспективным способом примирить левое либертарианство и справедливость в распределении генетических дарований.

В статье реконструировано представление Дж. Локка о том, что такое стыд и какую роль он играет в моральном опыте. Для решения этой задачи потребовался анализ трактата «Опыт о человеческом разумении», примыкающих к нему рукописных фрагментов, а также трактата «Мысли о воспитании». Локковское представление о стыде принадлежит к той традиции восприятия этого переживания, которая отождествляет стыд со страхом или страданием (Локк использует в этом случае технический термин «беспокойство») от порицания другими людьми или потери уважения с их стороны. Стыд является для Локка ключевым механизмом в формировании и исполнении «законов общественного мнения, или доброго имени», хотя напрямую в их описании, содержащемся в «Опыте…», понятие стыда не используется. Зато параллельные рукописные фрагменты его содержат. В тексте «Опыта…» потеря доброго имени в конкретном сообществе неотличима от потери добродетели, что препятствует воспроизведению традиционного для западной моральной философии тезиса о том, что способность стыдиться менее совершенна, чем подлинная добродетель. Однако в «Мыслях…» этот тезис уже воспроизводится. Доброе имя и, соответственно, связанное с его потерей чувство стыда не являются здесь «подлинным мерилом» добродетели, которая, в свою очередь, представляет собой уже не исполнение «законов общественного мнения», а следование указаниям божественного света. Тем не менее именно стыд и стремление сохранить доброе имя являются в «Мыслях…» своего рода мостом к обретению добродетели. В статье выдвинуты гипотезы, касающиеся причин изменения общего контекста локковского понимания стыда от трактата к трактату.

Паллиативная помощь детям – особая междисциплинарная отрасль медицины, в которой встречаются специфические этические проблемы, отличные от общемедицинских. В статье проведена реконструкция основных нормативно-этических позиций, декларируемых паллиативными институциями и органами власти России и регулирующих оказание паллиативной помощи детям (в сравнении с помощью взрослым). Представлен качественный контент-анализ и сравнительный анализ российских нормативных документов и научно-методических материалов, регулирующих оказание паллиативной помощи детям. Также проведено сравнение с документами, которые регулируют (как директивно, так и рекомендательно) оказание паллиативной помощи детям в сравнении с паллиативной медицинской помощью взрослым. Установлено, что этически значимые биомедицинские особенности паллиативных состояний у детей, в сравнении со взрослыми, находят отражение в структуре нормативно-этической регуляции паллиативной помощи детям, особенно в рамках широко применяемого в ней деонтологического подхода, и в несколько меньшей степени – в рамках этики добродетели. Вместе с тем показано, что консеквенциалистский подход мало «чувствителен» к такой специфике и достаточно универсален.

В статье проанализированы постановка и решение Адамом Смитом проблемы безосновательного стыда, т. е. стыда, который не связан с действительными нарушениями моральных принципов и возникает в связи с тем, что окружающие агента люди осуждают его или считают его положение постыдным. Постановка проблемы осуществляется Смитом в связи с обсуждением четырех природных мотивов: 1) любви к похвале, 2) любви к тому, чтобы быть достойным похвалы, 3) страха осуждения, 4) страха оказаться достойным осуждения. Анализируя их, Смит фиксирует примечательную асимметрию: незаслуженная похвала не доставляет мудрому и добродетельному человеку удовольствия, а незаслуженное осуждение тем не менее причиняет ему довольно интенсивное страдание. Оно «бросает тень позора и бесчестья на его характер», заставляет чувствовать себя «униженным» и т. д. В одних фрагментах «Теории нравственных чувств» Смит если не одобряет такие переживания, то, по крайней мере, рекомендует предпринимать все меры, предотвращающие незаслуженное осуждение. В других фрагментах он видит в том, что переживания и поведение морального агента зависят от незаслуженного осуждения, проявление очевидной моральной слабости («рабство у мира»). В первом случае речь идет в основном о незаслуженном осуждении на основе ошибочного приписывания моральному агенту поступков и мотивов, во втором – на основе применения к его поступкам и мотивам искаженных критериев моральной оценки. Важными примерами стыда, возникающего на основе искаженных критериев, являются стыд бедности и стыд «немодных добродетелей». Стыд бедности и соответствующую ему гордость богатством, несмотря на их укорененность в человеческой природе и полезность для общества, Смит, в отличие от Дэвида Юма, считает безосновательными. Стыд «немодных добродетелей» имеет такой статус по определению.

В статье рассматриваются различные теологические интерпретации евангельского сюжета, называемого «самоуничижением Христа», или «кенозисом». Автор считает, что эти интерпретации являются выражением основных типов морально-философского восприятия жизни. В статье выделяются три версии кенозиса: восхождение, проникновение и бессилие. Первая версия предполагает, что жизнь Христа представляла собой совершенствование, в процессе которого происходило преодоление условий земной жизни человека; вторая утверждает, что Христос не преодолевал условий земного существования, но демонстрировал, как в рамках этих условий возможно достижение Царства Божьего; третья исходит из того, что кенозис – это история, раскрывающая бессилие Бога перед лицом им же созданного мира. Эти три версии кенозиса соответствуют трем типам морально-философского отношения к жизни. Первое отношение можно определить как «футуристическое»: мир с необходимостью должен стать лучше того, каким он есть. Второе отношение определяется как «презентное»: мир к лучшему изменить нельзя, но индивидуум всегда может обрести в нем свободу и самодостаточность. Третье отношение определяется как «восполняющее»: история человечества не имеет какой-то восходящей направленности, но подвластна некоторым нашим волевым усилиям, которые могут быть как конструктивными, т. е. меняющими существующие нормы и ценности в соответствии с обстоятельствами, так и деструктивными, т. е. направленными на насилие и разрушение. Для современного секуляризованного мира наиболее актуальным является, конечно, последнее отношение и свойственная ему дихотомия.

Если под апологией понимается не что иное, как защита какой-то вещи или лица от обвинения в злобе или вредоносности, то апология дьявола, разумеется, не может иметь места. Но что принуждает нас ограничивать понятие апологии столь узкими рамками? Согласно изначальному происхождению этого слова, под ним понимаются вообще все доводы, выдвигаемые в пользу чего-то очерненного. Значит, апологий может быть столько же, сколько и видов обвинений. Вообще, что-то может быть обвинено во зле, во вреде, в глупости или несуразности. Таким образом, против каждого из этих обвинений возможна также и апология. Что дьявол зол или вреден – слишком очевидно, чтобы могла иметь место его апология в этом отношении; что он глуп – никто и никогда не утверждал. Итак, остается только последнее обвинение, которое можно было бы ему предъявить, а именно: что он – нечто несуразное. Существование дьявола не только часто отрицалось, но многие даже утверждали, что он – нечто невозможное, чего вообще не может существовать. Мы, таким образом, имеем дело вовсе не с тем, чтобы отстоять его честь в качестве кого-то существующего, и даже не с тем, чтобы доказать его существование, но только чтобы защитить его от тех, кто хочет оспорить уже саму его возможность. Тот факт, что многие люди ставят под сомнение понятие дьявола как некой несуразности, является настолько известным, что любые подтверждающие это доказательства были бы излишними. Таким образом, наша апология сводится к отстаиванию его чести быть идеей, а не одной лишь химерой.

Философ и врач Иоганн Беньямин Эрхард (1766–1827) – сравнительно малоизученная, но весьма примечательная в истории послекантовской немецкой мысли фигура. Пик его творческой активности приходится на последнее десятилетие XVIII в. – время бурных дискуссий вокруг философии И. Канта, когда целый ряд мыслителей, по достоинству оценивших характер осуществленных им преобразований, пытались продолжить его начинание, оспаривая идеи философских оппонентов. Развивая одни его положения и отходя от других, они часто оказывались в идейном противостоянии как с самим Кантом, так и с другими кантианцами. Наряду с К. Л. Рейнгольдом, С. Маймоном, И. Г. Фихте, Т. Шмальцем, Л. Х. Якобом, К. Хр. Э. Шмидом и другими влиятельными продолжателями (и вместе с тем критиками) кантовской философии, И. Б. Эрхард находился в самой гуще этих дискуссий, ход которых отражает и одна из его главных работ – «Апология дьявола» (1795). В данной статье, которая представляет собой предисловие к переводу этой работы на русский язык, будут рассмотрены ее основные положения в контексте ряда философских проблем и разногласий, имеющих ключевое значение на заре развития одной из важнейших традиций европейской философии – немецкого идеализма. Особое внимание уделяется и личности самого Эрхарда в философском контексте его времени, в частности его персональным контактам с известными современниками.

В статье проблематизируется этика ответственности как сравнительно недавно оформившееся направление моральной философии: совершается попытка концептуализации ее специфики и значения в современном этическом дискурсе. На примере этического учения Ганса Йонаса и тематически связанных работ ряда других авторов обосновывается идея о том, что этика ответственности репрезентирует скорее правовую, а не моральную ответственность и, по существу, экстраполирует принципы юридического мышления и правовой нормативности в область морали. В итоге этика ответственности ведет к размыванию грани между моральной и правовой императивностью вплоть до того, что концепт «ответственности» предлагается воспринимать как своего рода «суррогат» морали и права. В противовес этому в статье дается рекомендация к строгому разграничению философского и этико-прикладного рассмотрения концепта ответственности и соответствующих предметных областей. Так, утверждается, что с социально-прикладной точки зрения понятие ответственности неправомерно связывать с такими философскими категориями, как мораль и свобода, которые в классической философии традиционно считаются принадлежащими к сверхчувственной сфере человеческого опыта. Соответственно в статье вводится понятие «объективной» ответственности как философского инварианта «субъективной» социальной ответственности. При этом моральную ответственность предлагается соотносить с формой «объективной», а правовую – с формой «субъективной» ответственности. Показывается, что этика ответственности имеет дело именно с «субъективной» социально-правовой, а не «объективной» моральной ответственностью.

Цель статьи – показать, является ли идея коллективной ответственности релевантной моральной проблематике и возможна ли ее концептуализация в моральной философии. Для этого проводится анализ дискуссии о коллективной моральной ответственности по двум ее основным направлениям: проблематизация коллективного действия и проблематизация коллективного субъекта, при этом анализ ориентирован на выявление специфики положения индивидуального морального субъекта как основного предмета моральной философии. Показывается, что основным принципом концептуализации коллективной моральной ответственности является редукция: коллективные субъект и действие разрабатываются как редуцированные формы индивидуального субъекта и его поступка посредством выделения отдельных его характеристик как достаточных для приписывания моральной ответственности. Выявляются типы такой редукции: редукция к индивиду, редукция качественных и количественных характеристик. Редукция к индивиду приводит к его объективации, лишая его субъектности в аспекте приписывания ответственности, но обращаясь к нему как к субъекту в аспекте исполнения ответственности (такому морально парадоксальному состоянию – объекта, несущего моральную ответственность, – дается название «ноксал»). Редукция характеристик не позволяет рассматривать коллективный субъект как полноценный в моральном смысле, так как вместо сущностного его определения дает только формальное, основными мыслительными операциями при этом являются аналогия и ассоциация, что не позволяет рассматривать редуцированные модели коллективного субъекта как достаточно обоснованные; из этого также следует, что декларируемая некоторыми исследователями демаркация методов в концептуализации моральной ответственности на индивидуалистский и холистский не является реальной, так как по сути весь холизм строится на аналогии и ассоциации характеристик коллективного субъекта с характеристиками индивидуального субъекта. Делается вывод, что проблематика коллективной ответственности не имеет адекватного предмета в области морали, а формальное определение коллективного субъекта достаточно для правового регулирования коллективной деятельности без обращения к морали.

В статье проанализировано представление известного советского этика О. Г. Дробницкого о месте морали в закономерной истории человечества. Дробницкий фиксирует тот факт, что мораль решает «прозаическую и повседневную» задачу регулирования поведения членов «замкнутой социальной системы». Моральные требования и механизмы их воплощения в жизнь препятствуют совершению противообщественных поступков. Однако характер моральных требований таков, что их существование не может быть объяснено исключительно необходимостью решения «прозаической и повседневной» задачи. В идеалистической этике оно объясняется тем, что мораль имеет «внеисторически-трансцендентные», «личностные» истоки. Однако Дробницкий предлагает другое решение проблемы: мораль соответствует потребностям не только «замкнутых социальных систем», но и всего человечества, вовлеченного в закономерное всемирно-историческое развитие. Формальные «постулаты морали» (прежде всего идея общечеловеческого равенства) с течением времени наполняются все более и более адекватным нормативным содержанием в процессе классовой борьбы, и это содействует победе прогрессивных классов. Параллельно в моральных требованиях угадывается и предвосхищается закономерное будущее человечества – общество без эксплуатации, насилия и войн.

Цель статьи – показать, что представляет собой сегодня проблемное поле цифровой этики, и выявить те проблемы, решение которых позволит рассматривать цифровую этику как самостоятельное направление в рамках философской этики. Для этого проводится анализ моральных вопросов и решений, появляющихся в результате все нарастающей цифровизации человеческой деятельности. Структура проблемного поля определяется относительно степени теоретической проработанности собственного предмета цифровой этики и описывается в аспектах прикладной и философской этики. В прикладном аспекте также выделяются два направления: неспецифическое – общеэтические проблемы (конфиденциальность, безопасность, ложь и т. д.); специфическое – новые проблемы, порождаемые цифровизацией (ИИ, автоматизация принятия решений). К философской части относятся вопросы, возникшие из рефлексии по поводу самого феномена цифровизации и определения фундаментальных понятий. Определения также разделяются на два типа: сущностные – о том, что есть цифровой субъект, цифровое действие; субстанциональные – о том, что есть цифровой мир / реальность и т. д. Показывается, что в рамках прикладной этики цифровая этика не формирует своего предмета, что порождает сомнения относительно ее будущего развития, а также не дает решения проблемы дегуманизации, которая обнаруживается в практике применения цифровых технологий в двух видах: посредством отчуждения принятия решения от человека, объективация человека (прямая дегуманизация) и расчеловечивание человеком самого себя посредством использования цифровых технологий как внеморальных (обратная дегуманизация). Однако на данный момент не существует не только самого теоретического фундамента, но даже ясной постановки проблемы его концептуализации. Делается вывод, что для развития цифровой этики как полноценного тематического направления в рамках философской этики для внутренне связного развития ее проблематики требуется концептуализация как цифрового существования (в сущностном и субстанциональном аспектах), так и соотношения цифрового и нецифрового существования.