В статье предпринимается попытка проблематизировать основания критики Гегелем этики Канта за «формализм», остающейся до сих пор неким философским общим местом. Для Гегеля позиция Канта есть точка зрения абстрактной моральности, на которой рациональный принцип добра есть принцип формального согласия рассудка с самим собою, закон самодостоверности добра как совести; существенное свойство кантовской морали есть требование исполнения долга ради него самого и в то же время якобы невозможность дедукции конкретных определений этого долга, системы частных нравственных обязанностей. Гегель, а за ним его ученики и последователи, заключил отсюда, что кантовская этика как этика чистой формы максимы остановилась на идеале доброй воли, не переходя – и даже не имея логической возможности перехода – к действительности добра. Выясняется, однако, что подобная критика основана на недоразумении: на отождествлении всеобщей законодательной формы максимы у Канта с логической формой всеобщности, присущей закону природы. Хотя буква кантовских определений порой дает повод для такого отождествления, в целом оно искажает картину этики Канта, в которой законодательство разума есть не логическое, но практическое, опосредованное свободой определение, а поэтому форма принципа воли, претендующего на причастность этому законодательству, также есть практическая форма. Если материя воли есть ее предмет, логическая форма максимы есть форма системы средств для достижения предмета, практическая форма максимы есть способ самоопределения к действию по достижению предмета. Практическая форма максимы имеет отношение ко всему употреблению свободы, поэтому законная практическая форма максимы может быть только одна; это проясняется, однако, только на уровне философии моральной религии. Именно практическая форма максимы каждого действия может и должна быть в этике Канта законодательной, законным основанием определения свободы к действию; логическая форма максимы практически что-либо определять неспособна. Только при таком понимании дела возможно преодолеть миф о кантовском «формализме», сохранив действительный и философски плодотворный смысл понятия законодательной формы максим.
М. М. Бахтин не проводил различия между поступком и действием и не уделял внимания этой проблеме. Однако, не разделяя явно поступок и действие, Бахтин в ранних работах, в первую очередь в «К философии поступка», представляет поступок как двойственный феномен. С одной стороны, поступок существенным образом характеризуется интенциональностью, событийностью, участностью, эмоциональной волительностью, ответственностью (не говоря об отдельных ценностных характеристиках), а с другой – может обнаруживать себя в качестве «биологического или технического акта», низведенным до «элементарной биологической и экономической мотивировки», и быть «безукоризненно технически правильным», не обладая «нравственной ценностью». В записях позднего периода Бахтин проводил однозначное различие между «человеческим поступком» и «физическим действием». Просматриваемое за двойственностью поступка у Бахтина различие между поступком и действием тем более актуально, что философия поступка была развита им в осуществление замысла нравственной философии. Задача нравственной философии – понять, как действие оказывается поступком, каковы условия и параметры этого преображения.