В статье представлена аналитика современного визуального инструмента «Метафорические ассоциативные карты» с культурфилософских позиций, определяющих эффективность использования данного инструмента в психологической практике. Автор выдвигает трактовку Метафорических ассоциативных карт как посредников-символов, воспроизводящих архетипические представления о мире посредством различных кодов. Логика решения задач исследования движется от определения психологической значимости метафорических карт к феноменологическому полю понимания рефлексии субъективного ощущения жизненного мира. И затем к онтологическим горизонтам, связанным со схватыванием мифологической картины мира, актуализацией которого выступают метафоры как деятельные ориентиры и регуляторы.
Статья посвящена проблеме изучения «маньчжурского текста», представленного в творчестве писателей русской дальневосточной диаспоры. Целью является определение различий между «маньчжурским текстом» и «харбинским текстом» в творчестве А. П. Хейдока, Н. А. Байкова, а также их предшественников - П. Н. Краснова, Н. Г. Гарина-Михайловского, М. М. Пришвина - на основе компаративного и междисциплинарного исследования с учетом принципов изучения «петербургского текста» русской культуры, разработанных Ю. М. Лотманом и В. Н. Топоровым и другими учеными, выделяющими понятие «локальный текст». Это позволяет углубить представления о природе и функциях «маньчжурского текста», выявить его культурно-историческую, семантическую и мифопоэтическую основы.
В рассказе Ф. М. Достоевского «Сон смешного человека» (1877) и в повести В. С. Маканина «Предтеча» (1982) образ проповедника отражает социальный и идеологический кризис переходного периода. Композиционно в обоих произведениях обнаруживаются сходные ситуации: чудесное прозрение; проповедование этических ценностей: любви к ближнему и окружающему миру; возможность духовного и телесного исцеления. Ироничное отношение к речи проповедников, свидетельствует об отсутствии у большинства слушающих веры в необъяснимое, однако задача проповедника «окликать» - упрощать и распространять трансцендентные идеи.
В статье анализируется поэтика романа Бориса Перелешина «Заговор Мурман-Памир» (1924). Произведение рассматривается как яркий эксперимент двадцатых годов ХХ века, к сожалению, ныне забытый. Работая в жанровых границах детективного, приключенческого повествования, Перелешин использовал в рамках этого произведения откровенно модернистские приёмы, которые, как правило, в текстах подобного рода не встречаются.;
В статье рассматриваются именно те приёмы и образы, использованные и сконструированные автором, которые позволили превратить историю о расследовании советскими сыщиками контрреволюционного заговора в сложный модернистский роман, аналогов которому в отечественной литературе не существует.
В статье дается объяснение парадоксальной ситуации: выходя на кремнистый путь, лирический герой стихотворения «Выхожу один я на дорогу» почему-то по нему не идет. Состояние души путника разительно не соответствует апофеозу космического согласия. Он оказывается единственным существом, которое не вписывается в мир Божьей благодати. Контраст между космическим спокойствием и смятением героя говорит о постигшем его экзистенциальном кризисе. Тема поиска душевного покоя пронизывает творчество Лермонтова, находя выражение в различных текстах. «Парус» и «Мцыри» выступают в статье в качестве основного контекстуального фона стихотворения «Выхожу один я на дорогу». Все эти тексты объединяет общая для них триадическая логика: покой (внешний) - буря (внутренняя) - покой (внутренний). Достижение внутреннего покоя ассоциируется у Лермонтова с обретением целостного единства с материнским и отцовским началами - непременным условием возможности пути.
Статья рассматривает взаимоотношения Л. Н. Андреева с редакцией и сотрудниками «Русского богатства»: В. Г. Короленко, А. В. Пешехоновым, А. Г. Горнфельдом, - которые нашли отражение на страницах периодической печати конца XIX - начала XX века. Критическое отношение редакции журнала к писателю обусловило характер переписки 1911 г. между Л. Андреевым и А. В. Пешехоновым, который высоко ценил писательское мастерство первого, но считал, что тот стал «достоянием рекламы», а в его бытовом поведении отмечал признаки «улицы». Эту точку зрения разделял и А. Г. Горнфельд. Между тем немаловажную роль в построении такого восприятия личности писателя играли корреспонденты центральной и региональной печати, которые в погоне за горячими новостями нередко достаточно произвольно интерпретировали факты биографии и деятельность Л. Андреева. Аргументы в свою защиту Л. Андреев изложил в обстоятельном ответе А. В. Пешехонову. Однако в 1918 г. полемизировавшие стороны меняются местами, и теперь уже В. Г. Короленко в новых исторических условиях становится объектом непомерного массового почитания и чрезмерного внимания, что вызывает резко обличительные оценки Л. Андреева. В приложении к статье републикуется материал о покушении на Л. Андреева А. Г. Колбасенко.
В статье рассматривается повесть Е. А. Баратынского «Перстень» и анализируется специфика прозы поэта. Вывод специалистов о невостребованности прозы Баратынского, избравшего непушкинский путь развития жанра (А. С. Бодрова), во многом связан с некоторой невнятностью смысла произведения: так, например, до сих пор спорен вопрос о пародийности повести.
На наш взгляд, прозу Баратынского следует изучать в контексте его же поэзии, т. к. и в прозе, и в поэзии действуют одни и те же законы художественного мышления. В нарративе, демонстрирующем погружение в «поэзию действительности», сохраняющаяся линейность перебивается противоположным движением: встроенные фрагменты с нагромождением «романтического», сюжетные нестыковки, неслиянность двух ипостасей героя повести Опальского, немотивированность некоторых его поступков создают впечатление несвязности, незавершенности и недоговоренности. Поэтическая семантика, мотив дороги и мифопоэтика Числа «раскручивают» некоторые скрытые смыслы повести, формируя объемный и многослойный текст.
Статья посвящена проблеме лиризма чеховской драматургии. Предпринята попытка подойти к решению вопроса через анализ выражения «небо в алмазах». Оно приобрело характер идиомы, постепенно оторвалось от первоначального контекста и стало бытовать в разговорной речи само по себе. В пьесе «Дядя Ваня» выражение дано в монологе Сони и передает настроение героини, ее веру в будущее. Высокий пафос монолога может быть представлен как образец лиризма. Обращение к контексту всего творчества Чехова снимает однозначность такого подхода. «Алмазы» в прозе писателя характеризуются амбивалентностью. Автор относится к ним не только как к красивым вещам, но и как к литературным трафаретам, беллетристическим клише. Это обуславливает дополнительную ироническую тональность фраз, в которые включены «алмазы». В объектное слово героя пьесы ирония автора не может быть непосредственно внесена. Чехов прибегает к косвенным формам передачи авторского неоднозначного отношения к героям своих пьес и их взглядам на жизнь.