This article argues that in the first verse of Catullus’ epigram 85, the commonly found translation of quare as ‘why’ in English versions since the 17th century, but particularly in translations produced in the last fifty years, cannot be accepted. In the context of Catullus’s poetry, with poems 72 and 75 offering an explicit background to and rationale for the contradiction in the poet’s feelings between love and hate, and in the light of the incontrovertible connotation of quare (or qua re) as ‘how’ in a passage of Terence’s Eunuchus, the correct translation of the word can only be ‘how’. Some suggestions are made to account for the origins and the persistence of the mistranslation. The translation as ‘why’ in the prose version in the 1912 Loeb edition edited by F. W. Cornish is suggested to have influenced a generation of English-speaking students, and Martial’s epigram 1.32 is invoked as a cause. But it is further argued that in taking Catullus’s epigram as a model for his own, Martial may have expressly intended to suggest that the meaning of quare as ‘why’ that was current in his time was different in that very respect from the connotation ‘how’ clearly intended by his predecessor.
In this contribution, we present a representative corpus of similia similibus formulae attested in ancient Greek and Latin curse tablets or defixiones. The simile formulae, attested in about 80 tablets in widely differing states of preservation and legibility, are introduced in the context of sympathetic magic and, in contradistinction to literary similes, as performative utterances that are based on a persuasive analogy. This analogy operates in the general form of “just as X possesses property P, so let also Y possess property P”, in which Y is the target or victim of the curse, while X and P are variables that change in accordance with the intended results. We provide a provisional taxonomy of simile formulae, offer new readings and interpretations of some defixiones, and compare Greek and Latin documents. Due to its length, the paper has been divided into two parts. In the first part, presented here, we focus on comparata that reference the materiality of the tablet itself and comparata referencing corpses or ghosts of the dead. The remaining comparata, namely animals, historiolae and rituals, aversus formulae and unusual orientations of the script, “names”, and drawings, will be presented in a follow-up paper, to be published in the next issue of Philologia Classica
Как и подобает всякому настоящему ренессансу, русское поэтическое возрождение конца XIX — начала XX в. было ознаменовано всплеском интереса к греко-римской древности. Интенсивная разработка античных сюжетов, мотивов и топосов, в диапазоне от стилизации до тотального переосмысления, осознается как важнейшая особенность русской модернистской поэтики. Неудивительно, что в последние десятилетия исследование античных реминисценций в поэзии Cеребряного века регулярно становится темой многочисленных и многообразных работ. В настоящей статье, по жанру обзорно-полемической, автор надеется обратить внимание на некоторые уязвимые стороны соответствующих исследовательских практик и предполагает сформулировать своего рода «комментаторский кодекс» для изучения интертекстуальных параллелей между русскими поэтами рубежа XIX–XX вв. и древними авторами; непосредственным поводом к ее написанию стал 25-летний юбилей методологически важной, хотя и недостаточно известной книги пизанских лекций М. Л. Гаспарова «Античность в русской поэзии начала XX века». В статье затрагиваются такие вопросы, как степень знакомства того или иного писателя с античными памятниками, связь истории рецепции и гимназического образования, взвешивание и классификация аллюзий, проблема промежуточных источников, учет не только русских, но и иноязычных переводов, необходимость обращения к филологической литературе, современной не исследователю, а исследуемому автору, и пр. Изложение перемежается разборами частных случаев, в которых предлагаются новые либо уточняются прежние толкования отдельных стихотворений О. Э. Мандельштама, В. К. Шилейко, В. А. Комаровского, А. А. Кондратьева и других поэтов
Авторство двадцати девяти рельефов, составляющих скульптурный ансамбль Летнего дворца Петра I, дискутируется в науке с начала XX в. Попытки приписать их Андреасу Шлютеру († май/июнь 1714), равно как и другим архитекторам и скульпторам, продолжавшим начатые Шлютером в России постройки (Браунштейну, Маттарнови, Леблону, Микетти), оказываются в той или иной степени уязвимыми. Между тем аллегорическая программа комплекса, общая композиция, размещение рельефов по фасадам определяются единым творческим замыслом, настолько же смелым, насколько и своеобразным. Мало сомнений в том, что автором этого трудноисполнимого замысла был сам Петр I, воплощать же его приходилось разным, в том числе местным, мастерам. О роли Петра свидетельствует и трактовка мифологических сюжетов, взятых из «Метаморфоз» Овидия (часть из них опознана ошибочно, другие не получили адекватного истолкования в аллегорическом ключе). На причастность царя к созданию рельефов указывает один из возможных источников их образности. Ренатой Кроль установлено, что для пяти рельефов таким источником были гравюры Дж. А. Мальоли, копированные А. Фуксом (их сюжеты также соотносимы с Овидием). Другим могли быть иллюстрации к «Метаморфозам» Ш. Лебрена, известные Петру по копии И. Крауса
Материал представляет собой первую публикацию гекзаметрической латинской сатиры Феофана Прокоповича (1681–1736), состоящей из 172 стихов и являющейся самым длинным его латинским поэтическим произведением петербургского периода. Рукопись входит в сборник сочинений Прокоповича, хранящийся в Отделе рукописей БАН в С.-Петербурге (Тек. Пост. 142. Л.245–247 об.), и, насколько нам известно, представляет собой единственный сохранившийся список сочинения. Хотя сатира никак не озаглавлена, с большой долей вероятности можно утверждать, что адресатом нападок был архиепископ Георгий (Дашков) (ум. 1739), — так же как и двух эпиграмм, которые предшествуют в рукописи сатире и определенно направлены против него, имея соответствующие заглавия. Дашков иносказательно выведен под именем Грунния (Grunnius) и изображен как человек, который не способен вынести успехов окружающих и неистово завидует им; в финале он предстает настоящим воплощением зла. Рассматриваются также две с половиной строки из этой сатиры (ст. 32–34), которые были на сегодняшний день опубликованы. Это произошло благодаря их цитированию Антиохом Кантемиром в комментариях к ст. 41 его третьей сатиры «О различии страстей человеческих. К архиепископу новгородскому». Во всех изданиях Кантемира латинский текст и, соответственно, русский перевод этого двустишия содержат ошибки, которые исправлены, а новый вариант текста и перевода предложено учесть при подготовке последующих изданий
This article offers an overview of the Greco-Latin and early modern Jesuit sources of Stefan Iavorskii’s (1658–1722) three bilingual panegyrics addressed to his patron Varlaam Iasinskii, rector of the Kiev-Mohyla college (1669–1689), the Orthodox metropolitan of Kiev (1690– 1707), Hercules post Atlantem infracto virtutum robore honorarium pondus sustinens published in Chernihiv in 1684, Arctos Caeli Rossiaci in Gentilitiis Syderibus and Pełnia nieubywaiącey chwały w herbowym xiężycu (The Plenitude of Inexhaustible Glory in the heraldic moon), published in Kiev in 1690 and 1691. Both these works are prosimetric bilinguals (some sections are in Latin, others in Polish), testifying to a significant classical erudition of their author. However, Hercules is one most traditionally “classical” in its dispositio and elocutio, while the style of the other two, written after Iavorskii’s educational journey through Jesuit schools in the Polish-Lithuanian Commonwealth, is much more innovative, highly metaphorical, allegorical, relying on the argumentation of surprise (based on acumen- and argutia-theory expounded in the rhetoric of Jan Kwiatkiwiecz) and emblems due to an extensive use of combinations of multiple pictorial-verbal themes (especially in Pełnia)
Following the first edition of Manuel Álvares’ De institutione grammatica libri tres (Lisbon, 1572), the Portuguese text tradition of the celebrated grammar was completed with the 1573 pupil’s manual. Both the precise number of editions that appeared thereafter and what in a distant future might be developed into a stemma editionum remain unknown. In the context of ongoing bibliographic research, the present article offers an outlook on the beginnings of Alvaresian grammar in late 16th-century Europe by means of a presentation of how the grammars’ national text traditions emerged in Czech, French, German, Italian, Lithuanian, Polish and Spanish editions. Álvares’ grammar started to take on divergent national forms since its first publication for the purposes of the Bavarian Jesuit University of Dillingen, in which the volumes were distributed according to the official syllabus, thus moving beyond the division between teacher’s manual and pupil’s manual made by the author. Even though the more comprehensive ars maior also appeared in German and Italian editions, in the late 16th century the ars minor became particularly important due to its editions in France, Italy and Spain. There also appeared the Czech variant of the ars minor as well as the Lithuanian and Polish partial editions, whose textual constitution seems to correspond to the requirements of the respective syllabi.
The perfect tense in Greek which is used to denote a state of affairs in the present as resulting from a past action does not find an exact equivalent in the system of Latin tenses: when faced with the need to express this idea a Latin speaker could either focus on the expression of the state by using the present tense (whereby the connection with the past was not expressed and would only be inferred), or use the perfect, in which case the effect of the past action on the present was not directly expressed and could only be deduced (the so-called resultative perfect). The article analyses Latin speakers’ attitude to this difference between Greek and Latin verbal systems, in particular, on the basis of the evidence collected from Roman epistolography when the letter-writer felt that the idea he wished to express could most aptly be rendered by a Greek perfect and switched to the Greek solely for that perfect form. The corpus of texts used for this study included the letters of Cicero to Atticus and his Epistulae ad Familiares, the Letters of Pliny the Younger, Seneca’s Letters to Lucilius, excerpts of Augustus’ letters preserved by Suetonius, and M. Cornelius Fronto’s correspondence with Marcus Aurelius
This paper aims to revise the status quaestionis of the title of a play by Seneca preserved in two commonly recognised variants — Phoenissae and Thebais — and two less well-known variants — Phoenissa and Antigona. It has been generally accepted that only the title Phoenissae is correct, and that this title was modelled on Euripides’ drama of the name. This view, however, can hardly be deemed plausible, considering the substantial differences between Seneca’s and Euripides’ Phoenissae. Moreover, it has been widely held that there is no analogy for the title Thebais in the dramatic tradition but that it has equivalents in epic texts, which has led to the conclusion that Thebais is an ill-chosen interpolation. The other variants of the title have not been discussed at all. In this article we scrutinise previously disregarded sources and argue that all the play’s titles may have originated in Classical Antiquity and may be regarded as synonyms. We also demonstrate that the interpretation of the title Phoenissae as referring to a Chorus of Tyrian maidens is purely speculative, since the links between Seneca’s and Euripides’ Phoenissae cannot be unequivocally defined. We posit that the Romans may have understood both the title of Euripides’ play and of its probable imitation written by Accius as alluding to the heroines, Jocasta and Antigone. The examples found in Statius’ verse may be used as evidence that the adjective Phoenissus was understood by the educated Roman public as Thebanus. In the final part of the paper, we analyse the dramatic action of Phoenissae, which leads us to the conclusion that the interpretation of the title as a metonymic term describing Jocasta and Antigone is accurate
Scopo di questo articolo è gettare luce sul testo di alcuni passi di De beneficiis, De clementia, Apolocyntosis, Dialogi di Seneca e della commedia anonima Querolus sive Aulularia. Una nuova edizione di De beneficiis, De clementia e Apolocyntosis per la Scriptorum classicorum bibliotheca Oxoniensis verrà a breve pubblicata da R. Kaster e io ho avuto occasione di leggerne una prima bozza. In questo articolo io discuto circa 70 passi di Seneca e 5 del Querolus: per la maggior parte di essi io propongo nuove congetture (la mia conoscenza delle lezioni dei manoscritti è basata sulle edizione esistenti, inclusa quella di Kaster). Per esempio: De ben. 2, 28, 3 al posto di fert si legga fer<a>t; De ben. 5, 4, 2 si aggiunga itaque <bonus>; De ben. 6, 3, 1 si legga <ni>si cito; De ben. 6, 37, 2 non est… pudet deve essere espunto; De ben. 7, 2, 6 al posto di prorsus si legga pronus; De clem. 2, 7, 2 si aggiunga eius <levius>; Apocol. 4, 3 si aggiunga <solito> sonum; De ira 3, 28, 3 al posto di dolor si legga dolus; De ira 3, 13, 7 al posto di tota si legga tuta; Consol. ad Helviam matrem 10, 3 al posto di potest si legga potitur; Querolus sive Aulularia 26 si legga fall<er>is
В статье установлен источник книги «Подражания древним», опубликованной в 1795 году в Санкт-Петербурге. Ее составителем и переводчиком был Николай Федорович Эмин (1767–1814), сын известного русского писателя и авантюриста турецкого происхождения Федора Александровича Эмина (1735–1770), который умер, когда его сыну было всего три года. Эмин-младший получил военное образование и не владел древними языками, поэтому для своего издания он воспользовался французской антологией Ж.-Ж. Мутонне де Клерфона (1740–1813), многократно переиздававшейся в XVIII веке. Из этой книги Эмин выбрал ряд стихотворений Сапфо, Анакреонта (точнее, эллинистических подражаний ему), Феокрита, Биона, Мосха, Горация и Катулла. Эмин также использовал биографические преамбулы к их стихам; эти вводные тексты были им существенно сокращены. В предисловии к «Подражаниям древним» Эмин развивает теорию «имитации», отрицая возможность точного поэтического перевода. Он также отстаивает необходимость рифм в «подражаниях» древнегреческой и латинской поэзии. Несмотря на эти декларации, Эмин в целом довольно точно следовал в своих стихах французской прозе Мутонне де Клерфона. Лишь единожды, в одиннадцатой идиллии Феокрита, писатель предпринял существенные изменения, пояснив в пространном примечании к ней, что его к этому побудило: уродливого циклопа Полифема Эмин заменил на галантного и привлекательного пастуха Меналка, заявив, что это больше подходит к «нынешнему веку». В остальных случаях отступления от античных претекстов объясняются не своеволием Эмина, но теми изменениями, которые внес в свои переводы Мутонне де Клерфон. Именно он, к примеру, объединил два стихотворения Катулла (XCII и LXXXV) в одно, и как раз этому тексту следовал Эмин. В знаменитое оплакивание воробушка Мутонне де Клерфон ввел обращение к чувствительным любовникам, которое находим и у Эмина
Detailed examination of the presence and use of Latin comic sources in Thomas More’s work has been the subject of little systematic investigation. Among other aspects, the variety of perspectives from which these sources are handled in More’s writings, and the diverse functionality that they are endowed with, make this analysis somewhat complex. The object of the article will be restricted to the analysis of some key mentions of Latin comic sources in a particularly significant letter from the point of view of More’s defense of humanism, such as the letter to Maarten van Dorp (1515). In addition, the density of allusions to Plautus and Terence is shown in a set of letters and, as a means of possible contrast, in More’s epigrammatic texts; an explanatory hypothesis of this presence is also proposed. The analysis contextualizes the place of the letter in which the aforementioned allusions occur, and examines them comparatively. It is suggested that the main functionality of the introduction of references to Latin comedians is to provide eloquent support to establish a significant part of the refutatio of the letter; these references make it possible to shed light on certain inconsistencies in the conduct of the addressee, which weaken the objectivity of his points of view and the correctness of his behavior: hence the Morean criticism of Dorp