Цель статьи — рассмотреть возможные варианты развития событий на территории Центральной Евразии в XV–XVIII вв., касающиеся взаимоотношений наследников Золотой Орды (Улуса Джучи) и Московской Руси, которые не были реализованы, и их интерпретацию (включая ее причины) в современной историографии. Рассуждения автора базируются преимущественно на материалах дипломатической переписки между правителями указанных государств и анализе исследовательской литературы по проблематике. Автор приходит к выводу, что строгой предопределенности в реализации той версии событий, которая имела место, не было. В отношении же оформления исторического нарратива этих реализованных событий автор, напротив, прослеживает некую печальную предопределенность, вызванную, по его мнению, имперской сутью государства — «спонсора» историописания данных событий. По мнению автора, одним из важнейших двигателей развития исторических событий в том или ином направлении являются личные амбиции отдельных людей, но отнюдь не разноплановые «объективные» факторы — вроде развития производительных сил общества. Акцентируется внимание на необходимости изучения психологических моментов, влияющих на то или иное историческое событие, на включении психологии в пространство исторических исследований
В статье рассматривается вопрос об истории изучения завоевании Казанского ханства и влияние идеологии на историографический процесс. В отечественной историографии сложились различные концепции по этой проблеме. Первая, широко распространенная в державной российской и советской историографии, утверждает, что завоевание Казани и Поволжья Русским царством было вызвано необходимостью и имело целью обезопасить свои границы от татарских вторжений, разорявших русские земли; само завоевание было целиком прогрессивным явлением и принесло народам Поволжья процветание, приобщив их к высокой русской культуре. Данная концепция не просто опирается на поддержку государства, но и является важнейшей часть державной идеологии. Вторая сложилась в татарской историографии еще во второй половине XIX в. и распространилась в российской либеральной историографии в 1920-е и 1990–2000-е гг., утверждая мысль о захватнической внешней политике Русского царства и колониальном характере порабощения народов Поволжья. Становление многонациональной России как демократического федеративного государства предполагает выработку иных, чем в империи, концепций своего возникновения, которые смогут представить более сложный и многомерный взгляд на историю
Распад Золотой Орды (Улуса Джучи) показан в статье как следствие многочисленных исторических ситуаций, возникших на обширном пространстве Евразии. Статья также посвящена выявлению тенденций, связанных с возникновением и развитием постордынских ханств, образовавшихся после распада Улуса Джучи. Показано, что возникшие на территории бывшей Золотой Орды «наследные» ханства продолжили золотоордынские этнополитические и культурно-цивилизационные традиции. Сделан вывод о том, что при всех реликтах единства Золотой Орды нельзя не видеть усиливавшуюся тенденцию к взаимному отдалению постордынских государств друг от друга. Выявленные авторами противоречивые тенденции развития ханств представлены на фоне отношений «нового» тюрко-татарского мира с Московским (Российским) государством. Стороны активно влияли друг на друга не только в военном отношении. В середине XVI в., с завоеванием Казанского ханства, начался новый этап во взаимоотношениях Москвы и постордынских ханств, амбивалентные оценки которых органично отразились в русской литературе второй половины XVI–XVII вв., включая популярную в российском обществе «Казанскую историю»
Статья представляет собой обобщение китайской историографии с 1949 по начало 1990-х гг. о присутствии Российской империи на Дальнем Востоке в конце XIX–начале XX в. После отступления армии Гоминьдана на Тайвань китайская историография разделилась на две части — континентальную и тайваньскую. По сравнению с предыдущим периодом развития, китайская историография второй половины XX в. отличалась крайней политизацией как на континенте, так и на Тайване. Второй особенностью, более характерной для континентальной историографии, является скудность источниковедческой базы. Лишь в 1980-х–начале 1990-х гг. источниковедческая ситуация улучшилась. Современные китайские историки часто описывают научную ситуацию второй половины XX в. фразеологизмом «проводить ритуалы внутри ракушки»: с одной стороны, ограничение в источниковедческом плане не позволило тогдашним историкам полноценно и всесторонне заниматься наукой, с другой стороны, они были гораздо энциклопедичнее и эрудированнее, чем современные коллеги, в связи с чем их работы нельзя считать полностью утратившими научную ценность
В статье анализируется книга известных специалистов по истории казачества А. П. Скорика и И. М. Фединой «Кубанские курени и станицы. Повседневный поселенческий уклад кубанских казаков и исторические формы поселений на Кубани в конце XVIII–первой трети ХХ веков», опубликованная в Новочеркасске в 2022 г. Монография представляет сбой объемный труд в 1336 страниц, представляющий собой энциклопедию кубанской станицы и «кубанской жизни» как явления. Авторами выдвигается историко-пространственная концепция «казачий мир Кубани». Ключевым звеном научного поиска, выявляющего пути заселения, освоения и развития территории нынешнего Краснодарского края, является история формирования казачьих поселений на Кубани. Автор статьи вписывает новый труд в уже имеющуюся богатую историографию Кубани периода империи
В данном обзоре освещается содержание сборника научных статей, изданного историками Кубанского государственного университета в честь 85-летия Валерия Николаевича Ратушняка — ведущего исследователя истории кубанского казачества, экономики и общества Кубани второй половины XVIII–начала ХХ в., создателя современной научной школы истории региона. Новизна информации состоит в том, что реферируемые статьи вводят в научный оборот ранее неопубликованные источники, переосмысливают многие актуальные вопросы истории Кубани и Северного Кавказа. В обзоре охарактеризованы такие аспекты тематики сборника, как актуальные проблемы аграрной истории и экономического развития Северного Кавказа, вопросы политической и социальной истории региона, истории и культуры казачеств Юга России. Отличительной чертой данного издания стало то, что авторы статей системно охарактеризовали вклад доктора исторических наук, профессора В. Н. Ратушняка в развитие исследований истории Северного Кавказа в целом и Кубани в частности, казачества, а также учебной дисциплины «Кубановедение». Авторы сборника определяют перспективы и дискуссионные аспекты исследований названной проблематики. Коллектив участников сборника включает в себя представителей научных школ Кубани, Дона, Ставрополья, Крыма и Донбасса
Проблематика «бурсы и бурсаков» до сих пор изучается двояко. С одной стороны, применительно к ней не теряет актуальности революционно-бунтарский контекст; с другой стороны, семинария как основное звено системы духовно-учебных заведений в России XIX–начала XXǾв. рассматривается как зона концентрации всех его несовершенств, слабых мест и пороков, являющихся одновременно стимулами и точками приложения реформаторских усилий. В источниках можно проследить две стратегии описания «бурсы», воспринятые и в научной литературе: «обличительную», восходящую к opus magnum Н. Г.ǾПомяловского, и «оправдательную», конституированную во многом полемикой с ним. Наконец, сама оптика исторических штудий чувствительна, как правило, по отношению к двум коллективным объектам исследовательского воображенияǾ— учащимся и тем, кто вокруг них (чаще всего — «начальству» разных степеней и эпизодически вовлекаемым светским лицам). Преодолеть подобную ограниченность или смягчить ее последствия можно за счет введения в исследование третьего ракурса. Так, нуждается в поправках тезис о «бегстве» лучших воспитанников из семинарий как альтернативе церковному служению. В этом явлении, кроме интеллигентской, прослеживается и мещанско-крестьянская линия. Близок, но не тождествен ему этап временной «маргинализации», в течение которого вышедший из училища или семинарии, но не из сословия, попович некоторое время проводит на светской службе в ожидании приходского места. И сам по себе «священный исход» не может однозначно толковаться как симптом кризиса: он скорее следствие усложнившейся социальной динамики, на фоне которой складывалось новое самосознание детей духовенства. В свою очередь картина внутренней жизни «бурсы» обретет новое измерение, если учесть взгляд родителей «бурсаков» и через эту призму проанализировать школу как особый дидактический конструкт и пространство реального образования, а не только протеста и реформирования, оправдания или отрицания
Представление о второй четверти XVIII в. как о «безвременье», «эпохе дворцовых переворотов», «засилье иностранцев» и т. д. — это прочно укоренившийся в общественном сознании и в историографии миф, формирование которого связано со становлением национального сознания. Исследования последних лет убедительно показывают, что это было время адаптации результатов петровских преобразований к реалиям России. При этом политическая борьбы в верхах не оказала влияния на вектор развития страны, определенный реформами Петра I. Возврат к допетровскому укладу был невозможен и всерьез не обсуждался. Перспективным и актуальным является изучение исторических явлений поверх хронологического барьера между XVII и XVIII вв., роли отдельных личностей в политических и социальных процессах, а также феномена «дворцовых переворотов» на протяжении «долгого XVIII века»
Тема «наследия Петра» стала актуальна как для политического дискурса России после смерти реформатора, так и для формирования дальнейшего политического курса как такового. Если идеологическая составляющая начинает особенно сфокусировано проявлять себя с момента прихода к власти Елизаветы Петровны и именно в ее царствование обретает содержательную полноту, то текущие проблемы побуждают преемников первого императора определиться по отношению к его преобразованиям буквально с первых дней «жизни без Петра». Выражая солидарность с выводами ряда современных историков, автор оценивает постпетровский период истории России как, в целом, продолжение его начинаний, лишь избавленных от одиозных крайностей. При этом отмечается, что сам концепт «петровского наследия», уйдя из актуальной политической повестки к рубежу XVIII — XIX вв. в сферу различных форм национальных коммемораций, по-разному воспринимался и воспринимается в научном историческом знании и в общественном сознании большинства. Если историография преодолела многие мифы о постпетровской России, то в общественно-политическом дискурсе они живут в формах, восходящих еще к временам елизаветинской пропаганды. Оставляя вопрос о связях двух форм исторического знания (научном и массовом) для отдельной дискуссии, автор отмечает необходимость более глубокого изучения базовых составляющих социально-экономической и культурной жизни России XVIII в., необходимость разворота исследовательских усилий от «страстей у трона» к процессам, протекавшим «на земле», с учетом их разнородности, определяемой региональной и социальной неоднородностью империи. По мнению автора, именно на базе такого нового эмпирического знания возможно корректное построение новых обобщающих концепций отечественной истории этой эпохи