Исследуется сюжет письма в романе Л. Ржевского «Дина» (1979) как литературная и живописная саморефлексия героя, отраженная в его «Записках художника». Выявляются функции ведения записок: самопознание и познание другого, преодоление одиночества и движение к литературному творчеству, рефлексия собственных картин и замыслов (автоэкфрасисы). Показано, что в творческой коллизии героя наиболее значима главная, незавершенная картина – «Победительница» – выражение мирообраза, ощущения целостности мироздания. Нереализованность замыслов частично компенсируют записки, в которых зафиксированы разные варианты незаконченной картины. Делается вывод, что роман является выражением авторской эстетической позиции: утверждение реализма ХХ в., возвращающегося к духовной вертикали и осознающего бесконечность бытия, в котором человек не «победитель».
Рассматривается феномен зависти в повести С. А. Есенина «Яр» на основе сцены, описывающей встречу нищенки и богомолки и заканчивающейся убийством последней. Хотя поэт не использует слово «зависть», он раскрывает тайную сущность и последствия этого явления. Автор вплетает в повествование христианскую символику и библейскую аллюзию, вербальные и невербальные коммуникативные средства, служащие своеобразным приемом «наращивания» чувства зависти и ее трансформации в преступление. Особую роль играют обрамляющий сцену говорящий пейзаж и символы природного мира, призванные пробудить богомолку от духовной дремоты. Однако она не слышит предостерегающего голоса Бога, так как грешна душой. Поэт по-своему интерпретирует трагическую развязку истории: только человек с чистой душой способен внимать Всевышнему.
Проанализирован рассказ А. Платонова «Никита», первоначально названный писателем «Добрый кит», в котором окружающая действительность представлена через восприятие пятилетнего мальчика, ежедневно преодолевающего сиротство. Он наделяет одушевленностью, разумом и чувствами видимые им предметы и определяет их через термины родства, имена собственные и другие языковые единицы, освоенные к этому возрасту. В мифологической картине мира Никиты существует «свое», которое связано с образом дома и двора, отгороженного забором от «чужого». Ежедневно выполняя функцию хозяина, которую отводит ему мать, Никита должен сохранять гармонию окружающего его мира – жить смирно, т. е. в родстве со «своим» миром, не допуская никого чужого и не лишая жизни поименованных, а значит, одушевленных обитателей.
Исследуется мотив мыши / мышеловки в романе «Отчаяние» В. Набокова. Доказывается, что двойники-антагонисты центрального персонажа аллюзивно связаны с образами кота / льва, а в облике и поведении Германа прослеживаются ассоциации с образом мыши, который актуализирует семантику малости и корреспондирует с «Записками из подполья» Ф. М. Достоевского. Завершающий семантику мотива образ мышеловки отсылает к известной «гамлетовской» сцене, но она дана в трансформированном виде. «Мышеловкой» становится созданный персонажем текст, который в ситуации отсутствия очевидцев свидетельствует перед автором и против автора, проявляет несостоятельность замысла Германа избавиться от «мышиного» в себе и занять позицию хозяина своего бытия.
Реконструируются причины интереса Толстого к историческому сюжету о самозванце. Сопоставлены три редакции рассказа о Пугачеве конца 1860-х – середины 1870-х гг., рассмотрены его творческая история и взаимосвязи с другими произведениями «Первой русской книги для чтения» (1875). В центре внимания находится поэтика эквивалентностей – повествовательная техника, которую писатель именовал «лабиринтом сцеплений». С ее помощью, как показано в работе, писателю удалось включить рассказ о Пугачеве в широкий контекст отечественной и мировой истории, общественных и природных закономерностей, соотнести образ самозванца с известными персонажами фольклора и художественной литературы.
Приступив к редактированию «Вестника Европы» в 1808 г., Жуковский в «Письме из уезда к издателю» анонсировал идиллическую авторепрезентативную модель «малого круга» («petit cercle»), которую он раньше выстраивал в лирике, переписке и дневниках. Эта модель была проигнорирована М. Т. Каченовским, ориентировавшимся на разночинскую модель «литератора-труженика». В «Российском музеуме» модель «малого круга» оказалась адаптирована к карамзинистскому контексту, «малый круг» чувствительных душ превратился в узкий круг избранных талантов, а враждебная «малому кругу» сила судьбы оказалась функционально сопоставлена с завистью их литературных противников. Наиболее плодотворным для карамзинистской рецепции оказалось амплуа Жуковского как «русского Тиртея». Оно стало точкой, в которой чаяния карамзинистов совпали с внутренними устремлениями Жуковского к идиллическому идеалу.